ась узаконить браки священников. Этой реформы пришлось ждать до 1604 года, несмотря на вынужденную терпимость, распространенную на жен священников королевскими предписаниями 1559 года. Кроме того, отказались от «Ординала» Кранмера, а также от «черного правила» 1552 года, которое отрицало, что коленопреклонение подразумевает благоговение[605].
Новый закон о супрематии слушался в палате общин четыре дня (10–13 апреля), но все-таки был передан в палату лордов. Несмотря на то что на этот раз Сесил обеспечил нахождение католиков в меньшинстве в рассматривающей комиссии, им все равно удалось внести поправки в законопроект: основное изменение состояло в том, что католичество не может считаться ересью. Когда этот пункт урегулировали, закон был принят в третьем чтении (26 апреля). Ни один епископ не проголосовал за, как и виконт Монтегю. Затем палата общин без задержек рассмотрела Закон о единообразии и быстро согласовала поправки палаты общин в Закон о супрематии.
Когда Закон о единообразии попал в палату лордов (26–28 апреля), несколько светских пэров выступили в защиту мессы, но епископы Уайт и Уотсон находились в тюрьме, настоятель Вестминстерского аббатства Фекенхэм уклонился от голосования, а епископ Святого Асафа Голдвелл отсутствовал. Соответственно, закон был принят: девять клириков и девять светских пэров, включая лорда верховного казначея Винчестера, графа Шрусбери и лордов Морли и Рича, проголосовали против, а 21 светский пэр – за. Акты о супрематии и единообразии, таким образом, установили религиозное изменение без согласия кого-либо из представителей духовенства, что явилось новым словом в конституционной истории. Несмотря на то что епископы поддерживали корону в 1530-е годы, елизаветинское урегулирование в вопросах веры определили исключительно миряне. Поборники католичества кричали о «нечестности», обвиняли Сесила и Бэкона в принуждении членов парламента «отчасти силой, отчасти страхом». Если «секуляризация» в 1559 году была менее очевидна, чем при Генрихе VIII и Эдуарде VI, то только потому, что оставалось меньше церковной собственности для изъятия[606].
Результат был практически предопределен. Даже если Елизавета приняла супрематию на условиях ослабленного закона от 21 февраля, она имела возможность сменить епископов. Практическая политика подтолкнула ее и Сесила к протестантству: потребности бюджета, частная собственность, скупость и бескомпромиссная приверженность букве закона со стороны отдельных личностей отправили религиозные вопросы на второй план. К примеру, корона остро нуждалась в возвращении выплат при вступлении в должность, десятин и других пожалований церкви со стороны Марии, а также в роспуске вновь появившихся монастырей и поминальных часовен. Это было сделано в марте и апреле 1559 года. К тому же Сесил протащил через парламент еще один закон. Подобно Нортумберленду, он не доверял сильным епископам, поэтому решил употребить в дело их богатства. Корона получила право, пока не назначен епископ, обменивать земли, замки, усадьбы и другую светскую собственность епархий на дома приходских священников и церковные десятины эквивалентной стоимости, находящиеся во владении короны. Кроме того, продолжительность аренды, которую могли установить пребывающие в должности епископы, ограничили 21 годом, или тремя сроками службы, за исключением случаев, когда арендатором была корона. Несмотря на внешнюю справедливость, епископы по этим условиям теряли в деньгах. Закон вызвал опасения в палате общин, где прошел 134 голосами против 90. (Палата лордов одобрила закон при несогласии епископов[607].)
Однако самые ожесточенные имущественные дебаты касались частных претендентов на епископальную собственность, возвращенную церкви в правление Марии за счет светских лиц, получивших права на нее при Эдуарде. На кону оказался важный правовой спор: истцы хотели получить обратно земли, переданные короне епископами времен Эдуарда, а затем проданные или пожалованные новым лицам по королевским грамотам, тогда как при Марии эти земли вернулись к католическим епископам без компенсации. Хотя Мария специально не аннулировала обмен земель между епископами и короной, она выдала епископу Уайту ордер, позволяющий тому отказаться от договоров его предшественника, оформленных в пользу Эдуарда VI. В 1559 году епископы не согласились с исками владельцев грамот времен Эдуарда. Однако если бы епископы выиграли спор, то пожалования Эдуарда VI бывших церковных земель по грамотам оказались бы недействительными. Епископы посеяли панику по поводу имущества.
В придачу угроза будущего возвращения конфискованной церковной собственности по-прежнему преследовала парламент. Мария воссоединила Англию с Римом на основании гарантий в диспенсации Поула, неохотно одобренной папой Юлием III, гласившей, что права на владение бывшими церковными землями останутся в неприкосновенности. Однако диспенсация Поула не была абсолютной или прецедентной: она не могла ограничить в действиях Павла IV, которого Поул убедил в 1555 году принять во внимание положение Англии, но и тогда папа в принципе осудил отчуждение церковной собственности. Хотя диспенсацию Поула бережно сохраняли в общем праве, которое настаивало, что права собственности на секуляризированные земли имеют законную силу, епископ Боннер в 1559 году опирался на совесть, а не на общее право[608].
Следовательно, судебный процесс Томаса Мора отнюдь не положил конец правоведческому спору в Англии, утвердив всеобъемлющие полномочия парламентского статута и примат общего права над другими видами юриспруденции. Статут был высшим человеческим законом только в контексте королевской супрематии. Папское право имело в Англии такую же силу, какую при Марии имело общее право: вопрос был в том, что случится дальше? Таким образом, протестанты получили свое урегулирование в 1559 году частично благодаря возникшей имущественной панике. Несомненно, ровно так же, как Пэджет противостоял Марии, пока не были обеспечены права на бывшую церковную собственность, так и лорд Рич в 1559 году поддержал Закон о супрематии, поскольку он сохранил его владения, но проголосовал против Закона о единообразии, потому что месса сохраняла его душу. Не все разделяли подобную точку зрения; например, Винчестер и лорд Норт выступали против и правообладателей времен Эдуарда, и Закона о единообразии[609]. Но если уж землевладельцы хотели гарантий, протестантство могло предложить им больше, чем папа римский.
Ко времени роспуска парламента (8 мая) мирный договор в Като-Камбрези поставил точку в войне с Францией. Первый договор (2 апреля) обеспечил Елизавете сохранение престижа: Франция получала Кале на восемь лет, после чего город возвращался при условии, что Англия соблюдает мир, в противном случае Франция выплачивает контрибуцию 500 000 крон; к тому же Франция брала на себя обязательство обеспечивать мир на границе с Шотландией. Второй договор (3 апреля) между Францией и Испанией давал Филиппу II контроль над Италией, а Генрих II оставлял за собой Мец, Туль и Верден. Однако мирный договор подвергся проверке на прочность, когда Генрих II получил смертельное ранение во время поединка на рыцарском турнире (30 июня), ведь его сын, Франциск II, был женат на Марии Стюарт, царствующей королеве Шотландии и католической претендентке[610] на престол Англии. Партия Гизов, получившая власть в Париже, а также в Эдинбурге, стремилась превратить Шотландию в инструмент французской внешней политики, несмотря на непопулярность Марии де Гиз[611], матери Марии Стюарт, которая лишила графа Аррана регентства в Шотландии в 1554 году. Когда французские войска разместили в шотландских крепостях, начались вспышки политического сопротивления, в 1559–1560 годах вылившиеся в мощную протестантскую революцию. Джон Нокс вернулся из изгнания в Женеве, чтобы прочесть проповедь в Перте (11 мая 1559 года), которая вызвала иконоборчество и разграбление церквей; орды конгрегации начали военные действия, и к 21 октября восставшие почувствовали достаточную силу, чтобы «отстранить» регентшу[612]. Однако против регулярных французских войск протестантские добровольцы не выдерживали: требовалась поддержка Англии. Сесил немедленно осознал и угрозу, и благоприятную возможность. Он писал: «Вот двойная опасность… битву у границ Англии превратить в сражение у стен Кале и Булони»[613]. Тем не менее одним ударом можно было сделать шотландскую Реформацию средством изгнания французов с Британских островов, укрепить положение Шотландии в качестве сателлита Англии и ослабить притязания Марии Стюарт на английский престол.
Хотя шотландская кампания 1559–1560 годов принесла Сесилу дипломатический выигрыш, она также высветила для него масштаб консерватизма Елизаветы. Английская королева отказалась позволять протестантской идеологии навязывать линию поведения лично ей. Она терпеть не могла Нокса, который в своем «Первом трубном гласе» утверждал: «ничто не может быть более очевидным», чем запрет Господа «возводить женщину на трон, дабы править мужчинами». Нокс целил в Марию I и Марию де Гиз, но книга-то его вышла в 1558 году!
Несмотря на то что в августе 1559 года Елизавета согласилась на тайную помощь шотландцам деньгами и снаряжением, к Рождеству вопрос о военном вмешательстве все еще оставался нерешенным. На заседании Тайного совета в середине декабря Бэкон повторил основания для возражений: отправить армию – значит «присоединиться к подданному против монарха» и «стать первым разрушителем Лиги». Он признал, что вторжение можно представить как самозащиту и что мир первой нарушила французская королевская чета. Однако он рекомендовал «тайно помогать шотландцам всеми силами и средствами» до разгрома французов