я вперед, скажу, что мое объявление не привело к заметным переменам: вести программы, улаживать и направлять стал Крючков, но я по привычке нет-нет и вмешивался.)
Затем я предупредил, что от встречи к встрече состав специально приглашенных гостей будет меняться: в этом году ими будут Белла Ахмадулина и ее муж художник Борис Мессерер, а также актер, поэт, режиссер Владимир Рецептер.
И наконец – что открыть сегодняшний вечер я собираюсь разговором уже непосредственно об Ахматовой, а именно, о ее стихотворении «Мужество». О нем здесь несколько раз заходил разговор в прошлом году, словно бы обещая какое-то прямое обсуждение, но дело до этого так и не дошло.
«Публикация этого стихотворения в 1942 году в газете «Правда», помимо главного впечатления – редких по силе и чистоте слов клятвенного признания в преданности родному языку и тем самым родине, оставляло в сознании читателей еще что-то вроде ощущения неожиданной, пусть легкой, но непривычности, где-то на грани чуть ли не с растерянностью. Репутация поэта как представителя ушедших эпохи и культуры, враждебных революции и новой идеологии, – и репутация газеты, агрессивно выражавшей установки времени, сменившего их, не вполне совмещались в понимании людей, читавших эти строки. Стихотворение говорило о Великой Отечественной войне, это было бесспорно: «Мы знаем, что ныне лежит на весах, и что совершается ныне…». Но странно говорило. Сегодня эти слова прозвучат не единожды, у нас будет время постараться проникнуть в них. И мне хотелось бы, чтобы вы, может быть, не с первого раза услышали их настоящее содержание. Потому что, когда Ахматова делает признание: «Не страшно под пулями мертвыми лечь, не горько остаться без крова, но мы сохраним тебя, русская речь», – то, если воспринимать эти стихи только в аспекте войны, трудно избавиться от недоумения. Разговор об уничтожении русской речи никогда не шел, такой сюжет не вставал. И вообще, когда Ахматова употребляет слово «мы», это, прежде всего, какой-то узкий круг. Как в стихотворении «Родная земля», когда, произнося: «Но мы мелем и месим, и крошим тот ни в чем не замешанный прах», – она словами «месим» и «крошим» выдает, кто эти «мы». Она преподносит нам знаменитые строчки Мандельштама «Аравийское месиво, крошево» из «Стихов о неизвестном солдате». То есть «мы» – это «родная земля», это наш акмеизм.
Ведущий Павел Крючков
Точно так же и в «Мужестве». Война началась в обстановке государственного террора, продолжавшегося третье десятилетие. Поэтому уже «не страшно под пулями мертвыми лечь» – как Гумилев, расстрелянный в 1921 году. «Не горько остаться без крова» – как все брошенные в лагеря, забранные из своих семей, из своих домов – как тот же Мандельштам. Стилистика этих стихов – стилистика «Реквиема», а не военно-патриотическая. Хотелось бы, чтобы мы вместе, в конце концов, в этом стихотворении услышали это содержание. «Мужество» обращено не столько к врагу, к немцам, сколько к нам самим.
Вот и все. А теперь слово ведущему, Павлу Крючкову».
Павел Крючков: Добрый вечер. Ну, и разрешите немножко истории. (Далее – для не присутствовавших на первой встрече и на второй – следует рассказ о Будке, требовавшей ремонта; о Жукове, который его осуществил; о программе первого вечера, грозе и дожде, которые ее сопровождали; и программе второго с певшимися на нем песнями. В заключение – краткое описание намеченного на сегодня.)
Я потому это все рассказываю, что сама собой складывается какая-то традиция, возникает история какая-то. Мы стали общаться просто и с комаровцами. И мэр Комарова во всем этом тоже стал принимать участие, и фонд «Келломяки-Комарово».
Сейчас я сердечно попрошу Сашу, помощника, включить запись. Только перед тем как он это сделает, я хочу сообщить вам, что этой записи сопутствуют разнообразные примечательности вроде календарных совпадений. Начнем с того, что сегодня годовщина начала войны, сегодня 22 июня, а эта единственная запись этого стихотворения была сделана вот в этом домике 9 мая 1965 года, в День Победы. Сюда приехал в тот день московский литературовед-звукоархивист, я уже упоминал об этом. Ахматова прочитала ему на магнитофон несколько стихотворений и отрывки из «Реквиема». Потом, когда ее не стало, оказалось, что только он и записал это знаменитое и хрестоматийное стихотворение «Мужество».
Голос Ахматовой: «Я читаю эти стихи 9 мая 1965 года в Комарове.
Мужество
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!»
Павел Крючков: Ну, вот, а теперь я прошу выйти Беллу Ахмадулину.
Белла Ахмадулина: Я нежно и почтительно приветствую всех, кто собрался в этом месте, чтобы еще раз вспомнить, почтить Анну Андреевну Ахматову. Моя задача довольно скромна. Я хочу прочесть просто несколько стихотворений, посвященных Анне Андреевне. У меня есть такие, которые, может быть, лучше. Посвященные Мандельштаму, Блоку и всем, кто как-то был связан с Анной Андреевной во времени, страданиях, и вот тем, с которыми она и собиралась спасти русское слово – и все-таки спасла. Я возьмусь для смелости прочесть для начала стихотворение Анны Андреевны, написанное здесь. Дело в том, что вот мы все слышали ее величественный, такой многозначительный, такой влиятельный голос. Я когда-то услышала, это и была, может быть, запись Льва Шилова, благородного очень господина. Не знаю, это была такая маленькая-маленькая пластинка. Я слышала, как Анна Андреевна читает стихотворение «Приморский сонет», и строчку из этого стихотворения «Дорога не скажу, куда» я взяла эпиграфом к своему стихотворению, совсем короткому. А это, ну просто в честь этого места, в честь этого ветхого трогательного ранящего дома. Ну, вот это стихотворение Ахматовой «Приморский сонет».
Здесь все меня переживет,
Все, даже ветхие скворешни…
Мое стихотворение короткое, называется «Строка».
Пластинки глупенькое чудо,
Проигрыватель – вздор какой,
И вдруг, неведомо откуда,
Из недр стесненных, из-под спуда
Корней, сопревших трав и хвой,
Нет, глубже мыслимых глубин,
Из пекла, где пекут рубин,
Донесся, близится, и вот,
Раздался бас земли и вод,
Которым молвлено протяжно,
Как будто вовсе без труда,
Так легкомысленно, так важно:
«…Дорога не скажу куда…»
Меж нами так не говорят,
Нет у людей такого знанья,
Ни вымыслом, ни наугад
Не подберешь тому названья,
Что мы, в невежестве своем,
Строкой бессмертной назовем.
Белла Ахмадулина читает стихи
А это еще одно, старое довольно посвящение.
Я завидую ей – молодой
и худой, как рабы на галере:
горячей, чем рабыни в гареме,
возжигала зрачок золотой
и глядела, как вместе горели
две зари по-над невской водой.
Это имя, каким назвалась,
потому что сама захотела, —
нарушенье черты и предела
и востока незваная власть,
так – на северный край чистотела
вдруг – персидской сирени напасть.
Но ее и мое имена
были схожи основой кромешной —
лишь однажды взглянула с усмешкой —
как метелью лицо обмела.
Что же было мне делать – посмевшей
зваться так, как назвали меня?
Я завидую ей – меж корней,
нищей пленнице рая иль ада.
О, когда б я была так богата,
что мне прелесть оставшихся дней?
Но я знаю, какая расплата
за судьбу быть не мною, а ей.
…Стихотворение называется «Снимок», подарен он мне был в Петербурге. А дарителю этот снимок подарила Анна Андреевна Ахматова в Италии, в Оспедалетти, в апреле 1912 года. И там был ее автограф. «Апрель 12-го года. Оспедалетти. Анна Ахматова».
Снимок
Улыбкой юности и славы
лишь припугнув, но не отторгнув,
от лени или для забавы
так села, как велел фотограф.
Лишь в благоденствии и лете,
при вечном детстве небосвода,
клянется ей в Оспедалетти
апрель двенадцатого года.
С тем – через «ять» – сырым и нежным
апрелем слившись воедино,
как в янтаре окаменевшем,
она пребудет невредима.
И запоздалый соглядатай
застанет на исходе века
тот профиль нежно-угловатый,
вовек сохранный в сгустке света.
Сложила на коленях руки,
глядит из кружевного нимба.
И тень ее грядущей муки
защелкнута ловушкой снимка.
Какой покой в нарядной даме,
в чьем четком облике и лике
прочесть известие о даре
так просто, как названье книги.
Кто эту горестную мету,
оттиснутую без помарок,
и этот лоб, и челку эту
себе выпрашивал в подарок?
Что ей самой в ее портрете?
Пожмет плечами, как угодно!
и выведет: Оспедалетти.
Апрель двенадцатого года.
Как на земле свежо и рано!
Грядущий день, дай ей отсрочку!
Пускай она допишет: «Анна
Ахматова», – и капнет точку.
И напоследок, пожалуй, такое стихотворение… В нем легко узнаваемый силуэт города и тени тех, великих, великих людей, память о которых так нас утешает, награждает, тревожит. Там легко, не названы по именам, но легко узнать по некоторым приметам – кто это. Если Воронеж, который посмел проведать прекрасную даму, понятно, что это Мандельштам и строчки Ахматовой: «По хрусталям я прохожу несмело». А дальше в воздухе этого города достаточно, достаточно, несмотря на все его и невзгоды, и все, что с ним происходит. В этом воздухе навсегда достанет места для дыхания тех, о ком мы не перестаем думать. Вот такое: