Ровно полночь, а ночь пребывает в изгоях.
Тот пробел, где была, все собой обволок.
Этот бледный, как обморок, выдумка-город —
не изделье Петрово, а бредни болот.
Да и есть ли он впрямь? Иль для тайного дела
ускользнул из гранитной своей чешуи?
Это – бегство души из обузного тела
вдоль воздетых мостов, вдоль колонн тишины.
Если нет его рядом – мне ведомо, где он.
Это он на свидание с теми спешит,
чьим дыханием весь его воздух содеян,
чей удел многоскорбен, а гений смешлив.
Он без них – убиенного рыцаря латы.
Просто благовоспитан, не то бы давно
бросил оземь все то, что подъемлют атланты,
и зарю заодно, чтобы стало темно.
Он всегда только их оставался владеньем,
к нам был холодно замкнут иль вовсе не знал.
Раболепно музейные туфли наденем,
но учтивый хозяин нас в гости не звал.
Ну, а те, что званы и желанны, лишь ныне
соберутся. Отверстая арка их ждет.
Вот уж в сборе они и в тревоге: меж ними
нет кого-то. Он позже придет, но придет.
Если ж нет – это белые ночи всего лишь,
штучки близкого севера, блажь выпускниц.
Ты, чьей крестною мукою славен Воронеж,
где ни спишь – из отлучки твоей отпросись.
Как он юн! И вернули ему телефоны,
обожанья, признанья и дружбы свои.
Столь беспечному – свидеться будет легко ли
с той, посмевшей проведать его хрустали?
Что проведать? Предчувствие медлит с ответом.
Пусть стоят на мосту бесконечного дня,
где не вовсе потупилась пред человеком,
хоть четырежды сломлена воля коня.
Все сошлись. Совпаденье счастливое длится:
каждый молод, наряден, любим, знаменит.
Но зачем так печальны их чудные лица?
Миновало давно то, что им предстоит.
Всяк из них бесподобен. Но кто так подробно
черной оспой извел в наших скудных чертах
робкий знак подражанья, попытку подобья,
чтоб остаток лица было страшно читать?
Все же сто́ит вчитаться в безбуквие книги.
Ее тайнопись кто-то не дочиста стер.
И дрожат над умом обездоленным нимбы,
и не вырван из глаз человеческий взор.
Это – те, чтобы нас упасти от безумья,
не промолвили слово, не подняли глаз.
Одинокие их силуэты связуя,
то ли мысль, то ли страсть, то ли чайка неслась.
Вот один, вот другой размыкается скрежет.
Им пора уходить. Мы останемся здесь.
Кто так смел, что мосты эти надвое режет —
для удобства судов, для разрыва сердец.
Этот город, к высокой допущенный встрече,
не сумел ее снесть и помешан вполне,
словно тот, чьи больные и дерзкие речи
снизошел покарать властелин на коне.
Что же городу делать? Очнулся – и строен,
сострадания просит, а делает вид,
что спокоен и лишь восхищенья достоин.
Но с такою осанкою – он устоит.
Чужестранец, ревнитель пера и блокнота,
записал о дворце, что прекрасен дворец.
Утаим от него, что заботливый кто-то
драгоценность унес и оставил ларец.
Жизнь – живей и понятней, чем вечная слава.
Огибая величье, туда побреду,
где в пруду, на окраине Летнего сада,
рыба важно живет у детей на виду.
Милый город, какая огромная рыба!
Подплыла и глядит, а зеваки ушли.
Не грусти! Не отсутствует то, что незримо.
Ты и есть достоверность бессмертья души.
Но как странно взглянул на меня незнакомец!
Несомненно: он видел, что было в ночи,
наглядеться не мог, ненаглядность запомнил —
и усвоил… Но город мне шепчет: молчи!
Ну, вот так. Благодарю Вас.
Павел Крючков: Ну, вот я вспоминал эти два прошедших года, когда все нынешнее, сегодняшнее начиналось. А в голове держал, что мне предстоит представить вам людей, – а выйдет еще немало людей… Я подумал, вот интересно, замечательный прозаик Валерий Попов, житель этого дома ныне, вот интересно – мог бы он себе представить, что здесь произойдет? Я прошу Валерия Попова подойти сюда, пожалуйста, и сказать два слова.
(Эти «два слова», несмотря на то что они очень похожи на те, какие Попов произносил год назад, я решил не изымать из записи того, что говорилось, как раз по причине их повторяемости и тождественности. Они звучат, как тост на дне рождения – проверенный, нравящийся гостям и при этом идеально уместный. Да и многое звучит так, когда встречаются люди сколько-то знакомые и говорят на знакомую тему. А Валерий Попов к тому же делает это живо и умно, хотя как бы не до конца серьезно.) Валерий Попов: Ну, как временный жилец этого дома, я могу сказать, что по-прежнему здесь все подчинено власти Анны Андреевны Ахматовой. И вот этот праздник тоже появился благодаря ее воле, потому что, когда эта Будка разрушалась, когда крыльцо провалилось и нельзя было войти, я оказался в поиске возле ее могилы и, как по волшебству, появился из-за ограды один из ее знаменитых сирот, Дмитрий Бобышев, с ним рядом шел тогда еще незнакомый мне Александр Жуков. Мы оказались здесь, и вот Будка возродилась. И благодаря этому дух ее обрел такую вот оболочку и царит здесь, как и всегда царил, и вся вселенная комаровская, она вся под ней, все только для нее. Когда вот несколько раз пытались починить эту будку до Александра Петровича Жукова, один плотник здесь стучал, стучал, что-то делал, делал, потом я случайно встретил его в буфете около станции, он говорил, я сейчас работаю у Ахматовой, выматываюсь страшно. То есть все под ней, все подчинено ей, все думы о ней. И даже, когда, как вы знаете, этой зимой обокрали Будку, то и это как-то получилось к славе Анны Андреевны. Потому что телевидение, которое здесь появилось, заявляло вдруг, что нашли какую-то книгу Ахматовой, то лампу Ахматовой, то нашли градусник Ахматовой, то есть как всегда, беды, невзгоды, перемолоты были в ее славу. То есть она по-прежнему царица здесь, а мы ее рабы и с радостью служим ей. Спасибо ей еще раз.
Павел Крючков: Валерий Попов сказал как раз о мифологии, я сейчас к этому и приведу. Вот, знаете, по дороге сюда сообразил, что это не из любви к цифрам, а просто как-то так само проявилось, – что опера английского композитора эпохи барокко Генри Перселла «Дидона и Эней» была написана ровно, просто, что называется, день в день, я заглянул в интернет, ровно за 200 лет до рождения Ахматовой. Эта опера, ну и эта тема, и эта героиня разными путями и на разных временны́х промежутках удивительно и трагично вписаны в литературную и в человеческую судьбу Ахматовой. Сюжет об этой карфагенской царице, которую ради завоевания Трои будущий основатель Рима покинул, и она взошла на костер, – он к Перселлу пришел из четвертой книжки «Энеиды» Вергилия. Но обрабатывалась эта тема и многократно преображалась она и в музыке множество раз, и в литературе. В частности, через биографию Ахматовой вошла как центральный миф в ее поэзию. Дидона перечислена среди других зеркальных ее двойников в «Последней розе» (стихотворении, которому предпослан эпиграф из Бродского «Вы напишите о нас наискосок»): «Мне с Морозовою класть поклоны, / С падчерицей Ирода плясать, / С дымом улетать с костра Дидоны, / Чтобы с Жанной на костер опять».
Я все это рассказываю не чтобы повторить лишний раз в этой аудитории, а непосредственно в тему нашей здесь встречи, потому что имя Дидоны прежде всего в моем читательском сознании и, насколько я могу судить, в ахматоведении, в науке напрямую связано с понятием жертвенности, так я это чувствую. Я еще забыл сказать, это важно: эта опера Перселла, пластинка с записью этой оперы, занимала заметное место в жизни Ахматовой. Она неоднократно появляется и в воспоминаниях, и сама чуть ли не частью мифа стала. Ахматова любила эту оперу, и неслучайно, что сегодня здесь будут звучать ее фрагменты. Вот такая прелюдия к тому, что я должен представить людей, которые будут эти фрагменты исполнять. Я просто прочту состав вокальной группы «Dedooks», а Всеволод Силкин, ее художественный руководитель, надеюсь, прибавит необходимые подробности. Итак, солисты: Оксана Горбоновская, Татьяна Антоновская, Надежда Игнатьева, Анна Краус, Сергей Величкин, Игорь Конокпаев, Всеволод Силкин, концерт- мейстер Мария Столярова и организатор всего этого дела здесь Дмитрий Дедух. Прошу вас, пожалуйста, сюда на сцену. Вокальная группа «Dedooks».
Всеволод Силкин: Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, хотелось бы сказать два-три предварительных слова. Мы исполним для вас хоры из оперы «Дидона и Эней». Это музыкальное произведение было одним из любимейших Анны Андреевны, и сегодня в дань памяти мы исполним несколько номеров оперы.
Ансамбль «Dedooks»: исполняются арии, дуэты, хоры из оперы.
С вашего позволения, мы споем еще два произведения: первое – Виссарион Шебалин, «Зимняя дорога», слова Александра Сергеевича Пушкина.
Белорусская народная песня «Купалинка», аранжировка Атрашкевич.
Павел Крючков: Когда звучала прощальная ария Дидоны «Remember me», я думал о том, что само это выражение стало паролем, оно вошло как такой код – «помни меня». Если угодно, в ответ на него мы сейчас послушаем три архивные аудиозаписи, такие короткие монологи, или каким-то другим словом, может быть, это следует назвать, в общем, три таких сюжета, трех современников Ахматовой, людей, принадлежащих к совершенно разным поколениям. Один родился в начале 80-х годов девятнадцатого века, другой в 1918 году, третий – это уже совсем для нее молодое поколение. Но сквозь все три записи, которые вы услышите, звучит, я думаю, это самое «вспомнить». Каждая длится по две с небольшим минуты.