Помогать мне будет Александр, звукорежиссер. И, наверное, можно было бы каждую запись и каждую личность сопроводить цитатами из воспоминаний, дневников, но все трое прекрасно всем известны, и я ничего такого делать не буду. Может быть, крохотный комментарий.
Первая запись была сделана в Петербурге после того, как Александр Солженицын смог вернуться в Россию. Беседа была камерная, и, в частности, разговор шел об Ахматовой. Записал его ленинградский замечательный литературовед Леонид Дубшан. И в конце этой записи, которую мы услышим, обратите внимание: интервьюер задает вопрос, он спрашивает: «А содержание бесед с Ахматовой?» И Солженицын ему нечто отвечает. Солженицын, которому в этом году исполнится 90 лет, говорит о двух первых встречах.
Александр Солженицын.
У нас с Анной Андреевной было четыре встречи. Первая встреча сразу после «Ивана Денисовича», только-только напечатали его. И я приехал на Хорошевское шоссе, у Марии Петровых она жила там в квартире, и мы с ней вдвоем разговаривали. И меня все тогда спрашивали, что у вас есть еще, а я помалкивал, что у меня есть еще, потому что как будто вообще ничего. А разве так может быть, что это первая проба пера, вообще так все говорили. Ну, Анне Андреевне я дал понять, что немножко, знаете, что-то написано, чего-то коснулось, каких-то лагерных проблем. Я говорю, да не беспокойтесь, Анна Андреевна, это все будет. А потом я просто прочел ей свое стихотворение. Так сложилось, я приехал в ссылку 3 марта 1953 года. Первую ночь нас из НКВД и не выпускали, мы во дворе НКВД находились, а 4 марта 53-го сказали: «Ну идите по домам, так и быть, недалеко поместитесь». Я пошел к какой-то старушке там ссыльной, и она меня приютила. Я лег и сплю. Утром 5 марта она меня толкает, будит: «Слушай, иди, иди радио слушай, что там такое случилось?» Иду, а там смерть Сталина объявляют. Боже, думаю, совпадение. И я в тот же день написал стихотворение. Ну, вот, я, значит, Анне Андреевне раз прочел это стихотворение, она потом сказала: «Да, Сталин все-таки нас с вами пропустил». Мы с ней изрядно поговорили, она очень много говорила о нашей встрече. А потом в Москве, она наездами и я наездами, так что сейчас трудно расставить по времени. Я помню, что в квартире Глен она очень меня пригласила приехать, она лежала на диване, нездорова была. Не вставала. Книги, соответственно, мы дарили, она подарила мне свое белое издание. У нее же было черное и белое издание, вот этого однотомничка, белых было очень мало, вот она подарила мне белое, написала: «Солженицыну в дни его славы». Вы понимаете, что скоро больница. Ну, почему не понимаю? Твардовский говорил: «Ну, у нас с вами сейчас несколько лет есть». Я говорю: «Лет? Александр Трифонович, если месяц есть, то хорошо». «Вы ничего не понимаете. Вы на такой орбите, да сейчас вас никто не тронет». Ровно через месяц начали меня гнобить, через месяц. Ну, это я все понимал прекрасно. Так вот, значит, тогда она говорит: «А вы любите Булгакова?» Я говорю: «Очень люблю, ужасно, сердечно». «А хотите я вас со вдовой познакомлю?» «Что вы? Вдова здесь?» «Да». Она звонит по телефону, связывает меня с Еленой Сергеевной, и так я через несколько дней был у Елены Сергеевны. А так я бы и не знал, когда б ее нашел. Мы потом очень дружили с Еленой Сергеевной. Я всего Булгакова ненапечатанного у нее читал, ну, у нас была большая дружба потом долгое время.
Леонид Дубшан: А содержание бесед сохранилось?
Александр Солженицын: Нет, не буду, это описано у меня, может быть когда-нибудь и будет.
Павел Крючков: Теперь следующая запись человека, который уж во всяком случае из этих троих дольше остальных знал Анну Ахматову. Они познакомились в 1912 году, кстати, здесь рядом, в Куоккале, то есть в Репине. Корней Чуковский, тогда литературный критик, и Ахматова, которая приехала с Гумилевым. Кажется, в 1913 году, Ахматова писала Гумилеву в письме… я только перескажу, я не помню цитату. Она пишет: мне тревожно, что Чуковский, я слышала, хочет свою статью об акмеистах превратить в лекцию. Что будет? Потом, в 21-м году, в журнале «Дом искусств» легендарном, вышла статья знаменитая «Две России: Ахматова и Маяковский». Потом шли годы, и близко к юбилею Ахматовой, это 64-й получается год, Корней Чуковский написал несколько страничек о «Поэме без героя». Он вообще готовил предисловие к книге «Избранных стихотворений» Ахматовой. Книга не вышла. В том, что он написал о ней, судя по свидетельствам, воспоминаниям, ей была очень важна там мысль об ее историческом зрении, так, во всяком случае, по книгам. Но она откликнулась тепло очень, прислала телеграмму, письмо, оно сохранилось, и спросила Лидию Чуковскую, почему критики пишут как пишут, а Чуковский пишет так, громко. Почему ему удается писать громко? Лидия Корнеевна сказала, потому что он пишет вслух. Это к нашей звукозаписи, так сказать. То, что вы сейчас услышите, звучало по радио. Корней Иванович пишет в дневнике: пришло очень много писем. Мои сбивчивые слова об Ахматовой люди как-то подхватили, и они их окрылили. Ну вот, собственно, и все. Этот фрагмент сейчас будет – выступление Чуковского по радио. И обратите внимание, будет слышно – какое стихотворение и как он его читает здесь. Я выбрал два момента в этой записи.
Корней Чуковский.
Когда появились ее первые книжки, меня, я помню, больше всего поразила четкость ее поэтической речи, конкретность, осязаемость всех ее зорко подмеченных, искусно очерченных образов. Образы у нее были незатейливые, очень простые, но в том-то и сила ее чудотворного мастерства, что все свои образы она всегда подчиняла могучему дыханию лирики. Историческое чувство у нее необыкновенно остро. О чем бы она ни писала, всегда в ее стихах ощущается упорная дума об исторических судьбах страны, с которой она связана всеми корнями своего существа. Ей не нужно было ничего забывать, ни от чего отрекаться, ни преодолевать в себе никаких чужеродных привычек, чтобы во время войны, в самое мрачное время кровавого разгула врагов, сказать с обычным своим лаконизмом бодрые и вдохновляющие слова.
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!
Но я чувствую как бледно и немощно мое сегодняшнее торопливое слово о ней, а мне хотелось бы собрать всю сердечность и нежность, на какую я только способен, чтобы приветствовать ее в этот радостный день.
Павел Крючков: Ну, вот это было как раз в дни юбилея ахматовского. И последняя запись, в отличие от двух предыдущих, человека, которого все прекрасно знают – это поэт Иосиф Бродский: он здесь бывал. Скажу только, что сделана эта запись в 1992 году для шведского фильма, который почти никто не видел, называется «Поэт о поэтах». И Бродский говорит там о, соответственно, Цветаевой, Мандельштаме, Пастернаке и об Ахматовой. Тоже выбран кусочек небольшой, и обратите еще внимание, он начинает как будто из середины, просто он там говорил, о том, как он оказался в Комарове, как впервые поехал сюда.
Иосиф Бродский.
Для меня это было – вот то, что Ахматова жива – это для меня было полной новостью. Более того, я не очень хорошо себе представлял, кто это такая. То есть я знал имя и так далее, и так далее, но, в общем, поэта я особенно не знал. Кроме того, в те времена мне были интересны наиболее – мне было 22–23 года – меня интересовали очень энергичные. То есть поэзия Владимира Владимировича Маяковского, Багрицкого, Луговского, кого хотите. И с ее стихами я был знаком чрезвычайно поверхностным образом и так далее, и так далее. И мы стали туда ездить. Мы приехали, и она нас приняла, замечательно, накормила, как полагается. Один раз приехали, два, но для меня это скорее были поездки за город, знаете, как к кому-то зайти на дачу, и так далее, и так далее. Пока в один прекрасный день, мы возвращались поездом, в электричке оттуда, электричка была переполнена народом, и дорогой я почитал ее какие-то стихи. И вдруг стихи – когда я их читал, они на меня впечатления особенного не производили – но вдруг в поезде, ночью, переполнен был, конец недели был, суббота, наверное, или воскресенье, сдавливается все, трясется, темное окно, отражаются пассажиры, я вдруг услышал стихи ее, и тут я все понял. Пелена упала, как завеса упала. Мало было очень дано. Просто от общения с ней одно становилось понятным – как надо жить. Не как писать стихи, до этого додумываешься сам, это, в конце концов, в сильной степени зависит от обстоятельств, кто рядом, кто твои современники, от твоих читательских вкусов, я уж не знаю от чего. Но как жить? Тут можно было научиться. Она, в том же самом Комарове, я не помню, как называлось до этого самого, Келломяки, конечно же. Там были дачи и других писателей и литературных деятелей. Например, в непосредственной близости от нее были дачи людей, которые ее травили в 40-х годах после этого ждановского постановления со страшной силой. Гуляя по улице и встречая их, она с ними раскланивалась. Она говорила, руки я им подавать не стану, но раскланяться – я раскланяюсь. Ну, к этому можно добавить еще и разные другие влияния, но оно было ключевым. Если она могла простить, то кто я? – чтобы не простить. Например, вот эти дела. Но это и есть, может быть, то, чему нас лучше всего научили в этой жизни. Прощать.
Павел Крючков: В записных книжках Ахматовой, изданных итальянским, кажется, издательством небольшим тиражом, – там попадается громадное количество людей, такая симфония имен и фамилий. И я помню запись о возможной подготовке к юбилейному вечеру. Ахматова пишет, что она хотела, чтобы, если кто читал ее стихи, в частности фрагменты «Поэмы без героя», то – она пишет – Володя Рецептер. Я представляю актера, режиссера и писателя Владимира Рецептера.