Павел Крючков: Вы, наверное, расслышали, что на заднем фоне этой записи звучит какая-то непонятная музыка, какое-то непонятное пение. Эта запись была сделана совершенно случайно в зале, человеком, которого уже нет, Сергеем Филипповым, мне хочется произнести это имя. И это чудо просто, что голос Лидии Чуковской сохранился для нас.
Сейчас будет вторая часть – это четыре записи голоса Исайи Берлина, потом короткая реплика Лидии Чуковской, потом еще раз будет говорить Берлин, и наконец Ахматова прочитает девятое стихотворение из «Реквиема». Коротко напомню. В 45-м году Исайя Берлин был у Ахматовой в Фонтанном доме, затем они разговаривали в 1965 году в Оксфорде. Ему посвящено ею немало стихотворений, два цикла, присутствует он и в «Поэме без героя». Слушать голос Исайи Берлина довольно трудно, мучительно. Запись хорошего качества, но говорил сэр Исайя с такой невероятной скоростью, что даже, рассказывают, его английский язык не всегда схватывали англичане. Мне посоветовали, и я попробовал то, что будет говорить Берлин, написать на бумаге, прочитать вам, а потом включить его голос. Но это длится в пять раз больше. Мне все-таки кажется, что расслышать и понять все можно, несмотря на такой удивительный, похожий на птичий язык.
Прошу вас, Евгений, эти четыре записи включить. Они по полторы минуты.
Исайя Берлин. А потом мы разговорились. И я у ней остался на квартире до 11 часов утра, в следующий день. … Она расспрашивала о Западе, расспрашивала о людях, которых я знал, которых она в свое время знала. Потом она читала мне свои стихи, прочла «Реквием», рассказала как, когда она написала и почему. Всю эту историю о той женщине, которая к ней подошла в очереди, вы знаете. Она хотела послать посылку своему сыну, Гумилеву, который тогда был сослан, это 37–38-й годы, это время. И она стояла в очереди, длинной очереди. Рядом женщины с письмами, посылками для арестантов. И тогда к ней подошла женщина и сказала: «Вы чем занимаетесь?» Она сказала: «Я писатель». «А вот об этом вы напишете?» Она сказала: «Да, я об этом напишу». Поэтому написала. Она мне об этом сказала. Из этого «Реквием» и происходит. Потом она мне читала «Поэму без героя», когда она была не окончена еще. Я не мог понять, о чем и о ком, конечно. Но что это гениальная вещь, это было ясно. Потом она читала много из своих ранних стихов. О политике не говорили никогда. Если я дотрагивался этого, косвенно, она показывала пальцем на потолок и говорила: «Нельзя, начальство». Я, конечно, прекрасно это понимал.
Лидия Чуковская. Сейчас вышли <…> Анатолия Наймана «Рассказы о Ахматовой». И вот он рассказывает, как она ему говорит, что в 46-м году, ну после известного постановления ЦК, что ни разу не было, чтобы она выходила из дому и чтоб не подымался человек… там как раз есть спуск, знаете? к Неве (описка; правильно: к Фонтанке. – А. Н.) … и не шел за нею. А он ее спрашивает: «Анна Андреевна, ну как вы могли быть уверены, что он идет именно за вами? Мало ли куда по улице может идти человек». Она ему говорит: «Когда за вами пойдут, то вы будете понимать». И это правда. Конечно, она была очень травмирована, и она иногда думала зря. Но думала в правильном направлении. Когда никто не верил вот в эти вот потолки, она понимала. Она «Реквием» не записывала до 62-го года. До 62-го года, написав его между 35-м и 40-м. Его только знали наизусть семь человек. И она. И вот так это было спасено.
Исайя Берлин. Когда она приехала в Оксфорд, она мне рассказала эту историю о том, что Сталин страшно рассердился. О моем визите к ней в 45-м… Как она знала, я не знаю. Когда Сталин сказал: «Так! Наша монахиня теперь с иностранными агентами встречается». Вот что. Она сказала: «Ну послушайте: мы с вами начали холодную войну». Я хотел ее убедить. «Я серьезно говорю, это не шутка». Я сказал: «Послушайте, мы страшно важные люди. Вы и я – конечно. Но начать войну такую мы, может быть, не способны». «Нет! Вы не правы! Никогда не знаете, с каких начал… (начинается. – А. Н.) Он был все-таки не совсем нормальный человек, старик был немножко сумасшедший». Все может быть. И потом она сказала: «Сталин был очень зол за это». И поэтому, я думаю, она считает, что сослали опять ее сына. Она мне сказала, что когда я уехал из Ленинграда, в тот же день пришли люди и поставили микрофоны в ее потолок. Не для того, чтобы слышать, а для того, чтобы испугать. Это не секрет, это было открыто сделано. Это вполне возможно, может быть и так. А потом я чувствовал себя виновным.
Анна Ахматова:
Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином,
И манит в черную долину.
И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.
И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):
Ни сына страшные глаза —
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,
Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук —
Слова последних утешений.
Анатолий Найман: Я виноват перед Павлом, мы условились, что я скажу, почему сегодня все время идет разговор о «Реквиеме». А я забыл. «Реквием» – все-таки это заупокойная служба, а когда человек умирает, то даже мы, в этом саду, в этом леске собирающиеся на день ее рождения, все равно отслуживаем некий мемориальный обряд. Думаю, в этом причина, почему сознательно или бессознательно речь, раз зайдя о «Реквиеме», постоянно на него сворачивает.
Объявлять, что будет дальше, сегодня не моя обязанность. Александр Петрович, вам решать. Когда эта капелла прячущаяся, а когда вы с Игорем. А может быть, пока…
Я только единственно что хочу сказать по поводу того, чем, каким образом заключится наш вечер. Дело в том, что Александр Петрович Жуков, чье имя здесь непрестанно склоняется каждый год, он, вообще говоря, занимается совершенно другими вещами, чем те, которые делает здесь. А именно – я, если позволите, по своему разумению скажу, чем вы занимаетесь. Он геофизик, в принципе, к вам можете подойти и сказать: «Я хочу, чтобы вы, чтобы ваша компания мне описала кубический километр земли, которая вот в этом болотце, например. Все, что в ней есть, в этой земле». Если у заказывающего есть чем заплатить за такую работу, Жуков велит привезти сюда приборы, похимичит и ответит: в этой земле находится то-то и то-то. То есть он будто бы устремлен туда, да? Но когда он берет в руки гитару и поет, он устремлен отнюдь не туда. Отнюдь не туда направлен и его партнер Игорь Хомич.
Последнее, что про Берлина хочу сказать. Насчет того, как он говорит. Он как-то раз был приглашен в Гарвард читать лекцию перед ведущими славистами Америки. Начал, и через пять минут поднялась с места крайне уважаемая славистка и сказала: «Сэр Исайя, мы знаем русский язык, но, по-видимому, не в такой степени. Мы не понимаем, что вы говорите. Вы не могли бы говорить помедленнее?» Он сказал – ошарашенно: «Позвольте, но я говорю по-английски».
А сейчас послушаем о Гитовиче. Писателя Александра Рубашкина. По крайней мере, три минуты нам обещаны.
Александр Рубашкин: Я буду говорить по-русски, надеюсь, что вы меня поймете. Я хотел бы сначала сказать о том, что я был редактором в издательстве «Советский писатель» в начале 60-х годов, и в 63-м году на заседании нашей небольшой редакции я сказал в присутствии еще живых сегодня людей, поэтому я могу сказать это сейчас, что если мы не выпустим при жизни книгу Анны Андреевны Ахматовой, то это будет позором для нас. Мы приняли это решение.
Конечно, не из-за нас вышла книжка. Изменилось время, и поэтому она могла выйти. Но тем не менее было и это. И еще, помимо того, что я скажу о Гитовиче, хочу упомянуть о том, что недавно я Нине Ивановне Поповой, заведующей ахматовским музеем, рассказывал о том, как относились к Ахматовой в начале 20-х годов люди, далекие, казалось бы, от Серебряного века, и как она влияла на людей. Я имею в виду записки прозаика Геннадия Фиша, который был комсомольцем ретивым и т. д., и он написал в своем дневнике вещи, которые мало кто знает. Он написал: «Сейчас прочел «Anno Domini» Ахматовой, какая замечательная книга. Ахматова большой, невероятно большой поэт и как-то странно, когда ее встречаешь на улицах: стройная, строгая, проходит она и, кажется, принадлежит не нам, но ушедшим прошлым дням. Но ведь она еще не старая, 35 лет. Люблю я Ахматову». И потом он же писал стихи: «Сохранить бы в памяти дольше / Облик ее чеканный, / Я на званом балу не больше, / Как гость незваный». Геннадий Фиш перестал писать стихи, потому что он понял, что ничего похожего на Ахматову он написать не может, и он говорил, что у меня можно все переставить, выкинуть, вставить, а у нее нельзя ни одного слова и ни одного слога. И вот поэтому я думаю, что нам еще предстоит говорить об окружении Ахматовой и о людях, которые писали и вспоминали о ней.
Я по предложению вдовы, жены Гитовича, поселился на некоторое время в доме, который там сзади, а Гитович жил вот в этом доме, а здесь жила Анна Андреевна. По утрам я приходил к Гитовичам, потому что Сильва сказала, что утром кормиться в Комарове очень трудно, поэтому будете приходить завтракать. Я проходил мимо дома, и всегда каждый день в течение двух недель видел Анну Андреевну, но только здоровался с ней, познакомиться не решался. А Александр Ильич приходил к ней часто, и есть фотография, на которой Гитович и Ахматова. На фоне этого дома. А однажды он пришел и сказал: «Я сделал дерзкую вещь, я перевел поэму с китайского, которую уже перевела Анна Андреевна». Но когда он перевел, он дал Анне Андреевне прочитать, и она написала записку ему, что этот перевод сделан очень хорошо. Гитович болел в начале 66-го года, и от него скрыла жена, что умерла Анна Андреевна. Я был на ее похоронах, а он не был. И потом, когда он узнал об этом, он сказал: «Что? Без меня провожали Акуму?» Так звали в доме Анну Андреевну. На похоронах я увидел одну сценку, которую, может быть, мало кто мог увидеть. Недалеко от меня стоял ныне здравствующий поэт Сергей Михалков. Он постукивал своими сапожками, потому что было 10 градусов мороза в этот день в марте, и говорил: «Мы это быстро провернем». А потом он выступал и говорил какие-то слова. Такая была эпоха, продолжавшаяся с полуправды. И я думаю, что мы должны говорить о людях, которые знали Ахматову. Гитович посвятил ей замечательные стихи: «Дружите с теми, кто моложе вас, а то устанет сердце от потерь». У меня есть только три минуты, поэтому я не располагаю большим временем.