Гибель (я продолжаю перечислять) и бегство близких за границу, смерть Блока, расстрел Гумилева, первые волны террора, первое постановление ЦК 25-го года – не арестовывать и не печатать. Пять книг стихов, последняя – «Anno Domini» вышла в 22-м году, когда Ахматовой было 33 и если бы в это время прервалась ее жизнь, мы имели бы совершенно полноценного поэта «Анну Ахматову». Мы бы недосчитались целого ряда замечательных ее произведений, но Анна Ахматова как поэт была уже сложившимся и совершенно очевидным, ярким, редкостным гением России. Затем десятилетия молчания, в которые вошло изучение архитектуры Петербурга, пушкинистика, и наконец 34-й год – арест самого почитаемого и любимого ею поэта Осипа Мандельштама.
Теперь что случилось после смерти. Во-первых, вышло много подпольных воспоминаний об Ахматовой. Прежде всего, конечно, «Записки об Ахматовой» Лидии Чуковской. «Подпольных» я говорю потому, что тогда это печаталось или за границей, или как-то распространялось в запретном виде. Затем – том воспоминаний и анализа времени Эммы Герштейн. Вообще, весь корпус разнообразных мемуаров. Был заложен уровень достоверности, пусть и сыгравшей (как в истории превращения бывшей пунинской квартиры в ахматовский музей) двоякую роль. Достоверности личности и достоверности творчества. Затем пришли 70-е годы, годы углубленного изучения ее стихов и прозы, ее сопоставления с одной стороны с Данте, с другой с Элиотом, ее современником, отдельно с Мандельштамом. Этот фундамент, который не поколеблен с тех пор и не будет никогда поколеблен, заложили три замечательных ученых: Роман Тименчик, Владимир Николаевич Топоров и Татьяна Цивьян. Был задан масштаб величины ее творческой личности, ее фигуры.
Следует отдельно упомянуть о книжке Надежды Мандельштам. Собственно говоря, первая книжка вышла еще при жизни Ахматовой, Ахматова ее не стала читать. Она хотела сохранить такую, какая была, дружбу и преданность и подозревала, что в этой книжке будет что-то, чего лучше ей не знать про Надежду Яковлевну. После смерти Ахматовой Надежда Мандельштам написала еще две книжки, которые, с моей точки зрения, заложили другой фундамент, а именно допустимости небрежного, самоуверенно-снисходительного отношения к поэтам вообще, к Ахматовой в частности. Ну там, во второй книге, если я не ошибаюсь, автору очень нравилось повторять, что Ахматова спросила папирос, и Надежда Мандельштам сказала, что она сходит купит, и Ахматова сказала: «Зачем, я сама схожу». И после этого – страницы того, что да, так и надо, поэтов посылать за папиросами, как если бы это что-то этакое значило, стоило рассуждений. Короче говоря, это был такой, с моей точки зрения, поворот, первая перефокусировка взгляда на Ахматову – чего невозможно было представить при жизни. Затем пришел 89-й год, столетие Ахматовой, обвал публикаций, выходили все время двухтомники, двухтомники, двухтомники, несколько подряд вышедших собраний сочинений. А затем возникла линия – не могу найти лучшего слова – «пинания» Ахматовой.
В первых рядах ученый Александр Жолковский, живет в Америке, дипломированный «антиахматовец». И наконец вышла книга, я ее не читал, поэтому ничего не могу о ней говорить, но рассказов слышал довольно. Книга, которая называется «Антиахматова». Людям кажется, что, если, например, сказать, что Пушкин сочинитель никудышный, то это говорящего каким-то образом возвысит. Это совсем не так. На этом деле, на этих ударах копытом обычно ломают копыто, потому что с Пушкиным или Ахматовой ничего не делается оттого, что кто-то пишет, что они были не такие уж замечательные. В этом году исполнилось 120 лет со дня рождения Мандельштама. Прошло совершенно незаметно, не было людей, желающих что-то по этому поводу сказать, как-то это отметить. Я не вижу тут никакой беды, слезы лить не по чему. Нормально, был период взлета имени, сейчас период некоторого забывания или забвения. Но я выписал, мне попалась статья человека по фамилии Колесников, у которого душа болит, что ли. Мы же все более или менее воспитаны на том, что у нас за что-нибудь душа болит, вот и у Колесникова тоже душа болит, и по делу. Я выписал один абзац. Он пишет: «Ведь что такое Мандельштам для широких масс 10-х годов XXI века, то есть нашего, в том числе для молодого, образованного класса? Это же Публий Овидий Назон, Квинт Гораций Флакк, некто писавший очень давно, причем на незнакомом языке, о непонятных реалиях. Мандельштам и правда ближе к античности, нежели к сегодняшнему дню, до такой степени несовместимы тогдашнее Тенишевское училище и нынешние образовательные стандарты. Наиболее демократические, продвинутые еще помянут добрым словом «Мы живем, под собою не чуя страны», но, в принципе, нет критической массы людей, присутствующих в медиасфере, в том числе (и далее он перечисляет), которые отметили бы 120-летие поэта, по значению равного Пушкину и Пастернаку, поэта, подозревавшегося в гениальности даже товарищем Сталиным». Я вам всю цитату привел. Для меня очень выразительная цитата.
Дело в том, что хотел этого автор или не хотел, но он четыре раза – четыре! – говорит о широких массах, о нынешних образовательных стандартах, еще один раз о массе людей как таковой. Это и есть главное изменение общественной конструкции страны. Действительно – массы. Не тогда, когда этого хотела советская власть, а сейчас массы пришли к формам оценки того, что́ есть деятель искусств. Поэт. «Плохой поэт». «Да нет, вроде ничего». Когда некто сказал директору театров Лондона про пьесу Оскара Уайльда «плохая пьеса», тот ответил: «Максимум, что вы можете позволить себе сказать – мне не нравится». А сейчас сплошь «никуда не годная», «да он и вообще не тянет». Переменился состав атмосферы. «Мне не нравится» в ней не звучит, звучит «годится – не годится». А ведь это та же атмосфера, которой питается звук стихов. Для звучания стихов чрезвычайно важна звукопроводимость, потому что писанному на бумаге все равно требуется быть озвученным. Проговоренным. Ну хорошо, читая Мандельштама, надо об античности иметь представление, о Ламарке, о теории относительности. Но с Ахматовой произошло то же самое, что с Мандельштамом. У Ахматовой перед ним есть – считайте, как хотите, – можете, что преимущество, можете, что недостаток. В отличие от него она кажется больше приближенной к разговорному языку, к передаче психологических состояний, ее – таково общее мнение – не надо объяснять. Но это только видимость, потому что на самом деле стихи Ахматовой – это не «Сероглазый король». Не сказочка. Как только в них погружаешься, это переворачивает устоявшийся психологический мир человека. Не говоря уже о том, что двигаться к ядру Мандельштама лучше начиная не с «Неизвестного солдата», а с «Я скажу это начерно, шепотом».
Мне один музыкант объяснил – сейчас такие объяснения не редки, – что теперь попса, скажем, Алла Пугачева, а раньше попсой был Моцарт. Я это говорю сейчас не ради парадокса или насмешки, я чтобы заявить, что это неправда. Моцарт на самом деле был популярен, как, предположим, сейчас эта певица, потому, что публика была другого уровня, была по-другому воспитана. Сейчас попса такая потому, что публике не из чего было воспитываться, а определяет цену искусству – она. Стихов Ахматовой, выговорить это для меня довольно горько, вообще никому не надо. По каким проявлениям ее оценивают? Ну, сперва по воспоминаниям: какая она была, что в молодости красавица, в старости грузная. Что она сказала. «Остроумно сказала». «Ничего остроумного не нахожу». И уже никто не обсуждает ее стихи… Я на это скажу: а и не нужно их обсуждать. Стихам в жизни не очень-то получается найти место. Поэзия – это частное дело людей, пишущих стихи. Главное же для остальных что? – обсуждать: «Ахматова» эта, эта «Анна-Андревна» – какая она, «какая-та не такая», или, наоборот «такая».
После этого я в очередной раз попросил прощения у тех, кому отказывал, когда они подходили ко мне и говорили, что хотят прочесть свои стихи. Я знал, что обижаю, причем обдуманно, это в самом деле тяготило меня. Я опять объяснял, что ни против кого не настроен, ничуть. Но мы в гостях у Ахматовой, «ее нет по некоторому биологическому недоразумению», и так вышло, что обязанность распоряжаться гостеприимством возложена на меня. «Разве пришли бы мы к ней живой и сказали: «Анна Андреевна, здравствуйте, я Вам сейчас прочту стихотворение»? Важно не что мы ей говорим, а что она нам говорит. Она может сказать: «Нет, простите, я не хочу слушать», или «Я сейчас не в настроении», или еще что-то такое». И рассказал, как Ахмадулина мне сказала: «Как ты думаешь, мы не очень обидели Анну Андреевну?» Чего никто больше не скажет на территории этой страны, а может, и всего глобуса. Вот это надо помнить. То, что здесь происходит – я знаю, как неприятно выслушивать похвалы, мало кто это умеет, но придется, – целиком обязано заботам Александра Петровича Жукова и его жены, Веры Григорьевны. А он, хитрец, поручил службу отказов мне. Я предлагаю радоваться тому, что есть. Ведь единственное, что здесь есть, это что мы не участвуем в каких-то сварах, не лезем со своим, не выражаем свое неодобрение, не объясняем непонятно кому, почему мы имеем такое право. Короче говоря, стараемся «не очень обижать Анну Андреевну».
Я слишком долго говорил, но, значит, нужно было мне это сказать, вот и говорил.
Сегодня будет музыкальный вечер, будем слушать квартет Шостаковича. Перед этим прозвучит запись рассказа Соломона Волкова, который в шестьдесят каком-то году привез сюда своих товарищей-музыкантов и они вчетвером играли перед Ахматовой. Хочу сказать, что это был не единственный раз, когда она слушала квартет Шостаковича. Покойный, царствие ему небесное, Женя Чуковский, Евгений Борисович, он был мужем Гали Шостакович, Галины Дмитриевны. У него были записи, и он жил здесь на даче и приходил два-три раза к Анне Андреевне и ставил ей эти кассеты. Этого и других квартетов Шостаковича.
И конечно, как всегда, самый замечательный, хотя я вовсе не хочу противопоставлять его квартету, сюрприз приготовил Павел Крючков. Который, раз он сюрприз, значит, и говорить нечего. По-моему, все. Спасибо, до свидания».