Павел Крючков: Ну вот, а сейчас попытаемся сделать совершенно невозможную вещь. Вообще, слушать запись, не видя изображения, – это странное занятие, но как-то получается. Я скажу предисловие и прочитаю стихотворение, затем – что осталось от голоса Михаила Кузмина.
Читаю абзац из Ахматовой: «У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда-то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель. Мне, например, из моей первой книги «Вечер» сейчас <она говорит это в конце 50-х годов> по-настоящему нравятся только строки: «Пьянея звуком голоса, похожего на твой». Мне кажется, что из этих строк выросло очень многое в моих стихах».
Теперь это стихотворение Кузмина 16-го года, из которого две строфы, снятые с хрупких фоноваликов, покрытых воском, мы сделаем усилие расслышать и ухватить слова. Я дойду до строфы, которую Даниил будет включать, прочитаю ее, и в том шелесте, в шуме времени, который придет, вы постараетесь угадать и совпасть с тем, что я прочитал. Стихотворение из сборника Кузмина «Плод зреет».
Мы в слепоте как будто не знаем,
Как тот родник, что бьется в нас, —
Божественно неисчерпаем,
Свежее и нежнее каждый раз.
Печалью взвившись, спадает весельем…
Глубже и чище родной исток…
Ведь каждый день – душе новоселье,
И каждый час – светлее чертог.
Из сердца пригоршней беру я радость,
К высоким брошу небесам
Беспечной бедности святую сладость
И все, что сделал, любя, я сам.
Звучит запись Кузмина:
Все тоньше, тоньше в эфирном горниле
Синеют тучи над купами рощ, —
И вдруг, как благость, к земле опустили
Любовь, и радугу, и дождь.
Я понимаю, что это почти безумие, но мы услышали кусочек вот этого 1920 года. В книгу «Вечер», в самое первое издание, которое я держу в руках, цикл «Читая Гамлета» не включен, во все последующие «Вечера» он входит. Ахматова стала изучать английский, чтобы читать Шекспира. И в этом маленьком диптихе вы услышите разговор Офелии с Гамлетом и слова Гамлета, парафраз на них. Одним словом, это тоже запись, сделанная в 60-е годы. Ахматова «Читая Гамлета».
Голос Ахматовой:
Читая «Гамлета»
(Первое)
У кладби́ща направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака…»
Принцы только такое всегда говорят,
Но я эту запомнила речь, —
Пусть струится она сто веков подряд
Горностаевой мантией с плеч.
(Второе)
И как будто по ошибке
Я сказала: «Ты…»
Озарила тень улыбки
Милые черты.
От подобных оговорок
Всякий вспыхнет взор…
Я люблю тебя, как сорок
Ласковых сестер.
Павел Крючков: Число 100 прозвучало сегодня и в самом первом прочитанном стихотворении «Смуглый отрок…»: «…и столетие мы лелеем». Мы сейчас услышим голос нашего современника, близкого Ахматовой человека. В 89-м году Бродский написал стихотворение на столетие Анны Ахматовой. А через пять лет после этого в документальном фильме, снятом шведами, сказал – не о ней, а о ее стихах – некоторые слова. Но сперва реплика Анатолия Генриховича.
Анатолий Найман: В Ноттингеме была конференция в 89-м году. Бродский был в Лондоне, а я на конференции. Он прислал это стихотворение, мы по телефону условились, что я его прочту. Просто трогательно вспомнить – напомнить самому себе, как это было и как это прозвучало в Ноттингеме. И, можно допустить, в каком-то виде коснулись чужеземные слова ушей Робин Гуда в тамошнем Шервудском лесу.
Павел Крючков: Спасибо. И спасибо, скажу пользуясь случаем, библиотеке Imwerden, благодаря которой мы достали запись авторского чтения Бродским этих стихов. Сначала его реплика об Ахматовой, а потом сразу без перерыва он читает это стихотворение. Не очень хорошего качества запись, но вы все расслышите, читать мне предварительно не нужно.
Звучит запись Бродского:
Что такое Борис? Борис – это тайна микрокосма. Мандельштам – это: сухая влажность черноземных га. Марина – это: на твой безумный мир ответ один – отказ. Что такое Ахматова? Это гораздо труднее сформулировать. Очень редко вы найдете у нее автопортрет. В ранних стихах, возможно… Мне чрезвычайно трудно найти одну строчку, которая сформулирует для меня Ахматову. Это всегда сумма стихотворений. У нее нет этой тенденции сформулировать себя в одной строке. В этом опять-таки сказывается, с одной стороны, скромность, с другой – присущая ей сдержанность.
Бог сохраняет все
На столетие Анны Ахматовой
Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все; особенно – слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.
…
(Пауза)
Павел Крючков: Зависло, да? Оборвалось.
(Снова та же запись, снова обрывается.)
Павел Крючков: Не впускает она сюда это стихотворение, не знаю почему. Я на память его не помню, а то бы прочитал, конечно. Там важные слова в конце. «Великая душа, поклон через моря / За то, что их нашла, тебе и части тленной…» Не вышло, что делать. Не знаю, почему так произошло.
Двигаемся дальше. Есть такая строчка у Арсения Тарковского в стихотворении, имеющем отношение к Ахматовой. «Живите в доме – и не рухнет дом». Я прошу сказать несколько слов Валерия Попова.
Валерий Попов: Конечно, главное счастье наше, нашей сегодняшней минуты, что дом не рухнул, что он стоит, что мы встречаемся 23 июня опять, что год не убил нас, не убил поэзию, не убил наши души. Вот, я считаю, что главное, для чего я родился, вот для такого момента, когда я сидел на этом крыльце, увидел, как Ирина Снеговая ведет экскурсию. Я пошел с ней на кладбище, слева могила Ахматовой, и вдруг увидел идущего ко мне, вернее к Ахматовой, Диму Бобышева. И с Димой Бобышевым шел симпатичный человек в очках, это был Александр Петрович Жуков. Благодаря этому случаю, явно божескому, существует эта Будка, которую восстановил Александр Петрович, и существует каждый наш, каждодневный, каждогодный праздник. И, может быть, действительно, как у Ахматовой, не умрет ее надежда, что «здесь все меня переживет – все, даже ветхие скворешни…». Видите, скворешни стоят, и пока они стоят – поэзия будет жива.
Нам не нужно мрамора. Мрамор поэту нужен только после смерти. А вот дерево… Пушкин писал примерно в таком же доме. Я поразился, когда увидел его дом. Он примерно такой же, и неплохо писали люди, да? Не надо роскоши, не надо мрамора. Пусть это будет всегда. Я вспоминаю стихотворение другого гения, знакомого друга Анны Андреевны. Стихотворение называется «Дерево». Помните?
Уничтожает пламень
Сухую жизнь мою,
И ныне я не камень,
Я дерево пою.
Оно легко и грубо,
Из одного куска
И сердцевина дуба,
И весла рыбака.
Bбивайте крепче сваи,
Стучите, молотки,
О деревянном рае,
Где вещи так легки.
Вот это дерево пускай нас сохранит, сохраняет, оно не горит, а это лучшее для поэзии вещество. Поэтому я надеюсь, что вещи всегда будут легки, что материя нас не задавит. Никакая роскошь, богатство, ничего, никакие силы не уничтожат этот деревянный рай, в котором мы сейчас с вами находимся. Это лучшее место для творчества, лучше не бывает. Не надо ничего менять. Если останется так, будет счастье для поэзии, для литературы. Я могу сказать, что счастье и для меня, потому что, сидя у окошка, я закончил, написал четыре книги, действие которых связано с Комаровом. Так или иначе задействовано Комарово. Что бы я делал без Комарова? Понимаете? В числе других авторов, которые здесь живут. Вот такая у меня есть книга, «Комар живет, пока поет», где действие происходит на этой террасе, на этом крыльце. Почитайте, без этого вот крыльца, без этой террасы не было бы четырех последних моих книг. «Комар живет, пока поет», «У меня есть такая рубашка». Давайте! пока мы поем – мы живем.
Павел Крючков: Ну, идите уже. Они говорят: имени их не называть, просто молодые люди, которые поют то, что любила слушать Ахматова. Вы знаете, кто это выйдет. Многие их любят, идите уже.
Выходит вокальный ансамбль «Dedooks».
Мы споем фрагменты из любимой оперы Анны Ахматовой. Называется она «Дидона и Эней», композитор Генри Перселл. Семнадцатый век, английское барокко.
Исполняются арии и хоры из «Дидоны и Энея».
Павел Крючков: Ну, кто еще сидит под хорошими зонтами, давайте послушаем голос молодой Ахматовой. Голос из 1920 года. В отличие от Кузмина, его можно расслышать. Те, кто в поздние годы записывал ее авторское чтение, обратили внимание, что интонация и протяженность чтения стиха не изменились со времени ранних ее чтений. Сейчас это будет голос тридцатилетней женщины. Стихотворение 13-го года, примыкающее к стихам столетней давности, о которых мы сегодня говорим. Это триптих «Смятение», которое открывает «Четки».
Не получается? Залило. А какой был дождь в первую встречу! И Анатолий Генрихович говорил: «Да ничего!» Стоял при этом мокрый как мышь. Это когда Аксенов был здесь, помните, да? Это был счастливейший день… О, что-то шелестит, рискнем, да? Значит, только финал. Вы прекрасно знаете, это то самое знаменитое стихотворение, где во второй части есть строчка: «О, как ты красив, проклятый».
Как велит простая учтивость,
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво