Поцелуем руки коснулся —
И загадочных древних ликов
На меня поглядели очи…
Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово
И сказала его – напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.
Она читает эти стихи через 8 лет после книги «Вечер», но интонация та же.
Сейчас еще одна запись голоса. Корнея Чуковского. Она объяснит, почему я в самом начале нашей встречи так удивился после того, что читал и говорил Анатолий Найман.
Запись голоса Чуковского:
В начале ее творческой жизни ее огромный музыкальный лирический дар сказался главным образом в стихах, посвященных томлениям, мукам, безумствам, радостям и тревогам любви. Здесь власть ее лирики была беспредельна. Молодежь двух или трех поколений влюблялась, так сказать, под аккомпанемент стихотворений Ахматовой, находя в них воплощение своих собственных чувств. Сквозь все любовные стихотворения Ахматовой проходит мечта о любви как о чистом и возвышенном чувстве. Ведь где-то есть простая жизнь и свет, / Прозрачный, теплый и веселый… / Там с девушкой через забор сосед / Под вечер говорит, и слышат только пчелы / Нежнейшую из всех бесед.
Павел Крючков: Ну, и сразу следующий трек. Мы действительно ни о чем подобном не договаривались.
Запись голоса Ахматовой, читающей стихотворение «Ведь где-то есть простая жизнь и свет».
Павел Крючков: Ну вот видите…
И последнее, что я бы хотел, чтобы мы сегодня услышали. Тихо прошел юбилей Арсения Тарковского. Но, наверное, здесь многие знают, что в свои уже поздние годы Ахматова написала рецензию на его первую книжку. Редкий для нее случай. Записи стихотворения Тарковского 1960 года, которое побудили к жизни ахматовские стихи, к сожалению, нет. Не записан и квартет, четыре стихотворения Тарковского памяти Ахматовой. Но записано другое стихотворение, по свидетельству некоторых современников, опосредованно обращенное к Ахматовой. Оно касается темы страха смерти. Эти стихи звучат в фильме «Зеркало». Если их разыскиваешь, за ними всегда лежит музыка Артемьева. Нам удалось найти в домашнем чтении стихотворение «Жизнь, жизнь». И этим я заканчиваю сегодняшний показ вам архивных аудиозаписей, или, как мы их называем, «звуковых автографов».
Звучит запись голоса Тарковского:
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет:
Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
Живите в доме – и не рухнет дом.
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Вот почему со мною ваши дети
И жены ваши за одним столом, —
А стол один и прадеду и внуку:
Грядущее свершается сейчас,
И если я приподымаю руку,
Все пять лучей останутся у вас.
Я каждый день минувшего, как крепью,
Ключицами своими подпирал,
Измерил время землемерной цепью
И сквозь него прошел, как сквозь Урал.
Я век себе по росту подбирал.
Мы шли на юг, держали пыль над степью;
Бурьян чадил; кузнечик баловал,
Подковы трогал усом, и пророчил,
И гибелью грозил мне, как монах.
Судьбу свою к седлу я приторочил;
Я и сейчас в грядущих временах,
Как мальчик, привстаю на стременах.
Мне моего бессмертия довольно,
Чтоб кровь моя из века в век текла.
За верный угол ровного тепла
Я жизнью заплатил бы своевольно,
Когда б ее летучая игла
Меня, как нить, по свету не вела.
Павел Крючков: Традиция вещь великая, на ней все и стоит, ритуал – ее заключительное проявление… Александр Жуков и Игорь Хомич. Может быть, мы услышим стихи Ахматовой в их исполнении – может быть, и из книги «Вечер».
Александр Жуков: Вспомнил стихи Егорова «Я вас люблю, мои дожди».
Я что хотел добавить про удивительные совпадения. Сто лет книги «Вечер» Анны Ахматовой, выступал Анатолий Генрихович Найман. Он упомянул стихотворение «Рыбак», две строчки прочитал стихотворения «И мальчик, что играет на волынке». Потом Паша Крючков дал послушать, как «Рыбака» читала Анна Андреевна, замечательно. Я его никогда с ее голоса не слышал, честно говоря, уж не знаю почему. Но, когда просматривал в очередной раз книгу «Вечер», этот «Рыбак» как-то в меня вошел, – как во множество людей со времени его написания. Мы, наверное, его споем где-то к концу. А сейчас – наша небольшая программка обычная.
Закричат и захлопочут петухи,
Загрохочут по проспекту сапоги…
Я к розам хочу в свой единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград…
А это уже «Вечер».
И мальчик, что играет на волынке,
И девочка, что свой плетет венок,
И две в лесу скрестившихся тропинки,
И в дальнем поле дальний огонек,—
Я вижу все. Я все запоминаю,
Любовно-кротко в сердце берегу,
Лишь одного я никогда не знаю
И даже вспомнить больше не могу.
Я не прошу ни мудрости, ни силы.
О, только дайте греться у огня!
Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
Веселый бог не посетит меня.
Ну, а «Рыбак» – это 11-й год. Каждый год туда ездила, все детство, начало юности. Севастополь, Стрелецкая бухта, древний Херсонес. Именно эти воспоминания и навеяли стихотворение, именно эти летние месяцы.
Руки голы выше локтя,
А глаза синей, чем лед.
Ну, а о ее Париже, о близости с Модильяни, о розах, разбросанных ею в его мастерской через открытое окно, я готов здесь каждый раз вспоминать. «Как же вы открыли дверь?» Давайте мы про Париж и споем.
Я покажу тебе Париж,
Открою двери его тайны.
Павел Крючков: Еще раз с днем рождения Анны Ахматовой – нас всех. До свидания.
2013
На этот раз собрались 22 июня. А это день начала Великой Отечественной войны, о чем и Павел Крючков упомянул, и мэр Комарова. Потом Крючков пригласил к микрофону меня – сказать, «что я сочту нужным». Подыскивать очередную круглую дату мне казалось искусственным, я еще дома приготовился, по возможности «отцепившись» от очередных вековых юбилеев, поговорить более свободно.
«Среди круглых дат, связанных со столетием Серебряного века и конкретно с началом ахматовской поэзии, – я бы не хотел ограничиться только напрашивающимися и оставить в стороне, возможно, самую важную.
Весной 1914 года поэт и критик Николай Владимирович Недоброво написал статью-эссе «Анна Ахматова». О том, что значил для нее его анализ стихов, составивших две ее первые книжки, то есть «Вечер» и «Четки», и какую роль сыграло предсказание или, если угодно, установка на будущее, она говорила на протяжении всей жизни. Ее оценка, так или иначе, сводилась к выразительно-краткому признанию: он, может быть, и сделал Ахматову.
И при ее жизни, и после смерти, если к статье Недоброво обращались, то лишь затем, чтобы по возможности как-то расширить его наблюдения и прогнозы. Или хотя бы подтвердить их лишний раз, или что-то им противопоставить, – не говоря о том, чтобы опереться на них в собственных выкладках.
Но время, прошедшее от дней ее написания, особенно вторая половина этого срока, вместившая посмертную судьбу Ахматовой, высвечивает перед нами те положения автора, которые всегда оставались в тени и невостребованными. Те, что могли выглядеть актуальными в начале 1910-х годов, но либо показались в них замурованными, либо приобрели другое, иногда прямо противоположное содержание. В первую очередь это то, что человек, сделавший Ахматову, называет «даром геройского освящения человека». Я цитирую Недоброво: «Прочитав стихи, мы заполняемся новою гордостью за жизнь и за человека. Крупные события только тогда бывают великими, когда в прекрасных биографиях вырастают семена для засева народной почвы. Стоит благодарить Ахматову, восстановляющую теперь достоинство человека». Конец цитаты. Напечатание статьи было отложено на год по причине начала Первой мировой войны. Недоброво пишет: «История снова заполнила жизнь человечества такими жертвенными делами и такими роковыми, каких и видано прежде не бывало. Люди, действительно, оказались беспредельно прекраснее, чем о них думали. Это в особенности относится к русскому молодому поколению. К Ахматовой надо отнестись с тем большим вниманием, что она во многом выражает дух этого поколения и ее творчество любимо им…»
Смерть Ахматовой в 1966 году пришлась на время перелома, происшедшего в несколькотысячелетней последовательности цивилизаций, которые порождали героев и ориентировались на них. От Ноя и Прометея до Эйнштейна и Че Гевары. Последнее десятилетие мы в своем избегании пафосности или того, что нам кажется ею, живем не просто в отсутствии героев, а в отсутствии надобности в них. Заявление об ахматовском даре героического изображения человека выделяется в статье Недоброво своей внушительностью. Кратко и убежденно выраженное, оно противопоставляется предшествующему описательному пассажу о свойственном второй половине XIX века дефиците благожелательной, не говоря уже – восхищенной оценке людей. Казалось бы, столь редкое и ответственное высказывание о героичности лирического героя Ахматовой, особенно в сопоставлении с названием главной и привязанной к началу 1910-х годов ее «Поэмы без героя», – не должно было уйти в забвение. Однако ушло, и с необычайной легкостью. Причина этого та же, что и попытка пересмотра значения Ахматовой, поворота в сторону неприязни и враждебности. То, что Недоброво называл романтическим чувством к настоящему, которому так привольно расти не пригнетенному духовно че