В машине, оказался еще один замечательный человек, симпатичный человек в очках, который приехал сюда, мы немножко выпили. Вот он сейчас опять выпивает, Александр Петрович Жуков, который сказал: «Я это безобразие приведу в порядок». Благодаря ему эта Будка восстановлена, и мы здесь собираемся. Давайте поаплодируем ему. А следующая хроника, которая приходит в голову, – это что здесь очень много бывает культурных людей. Приезжают из Омска, из Кемерова. Однажды какой-то режиссер из Москвы приехал, такой очень капризный, такой наглый, сидел вот здесь и говорит: «Что-то мне концепция не нравится, как-то по-новому надо снимать, уже это все старо, отстой, помню. Позже мучил Ахматову здесь. Потом пошел дождь, и он чего-то вышел на крыльцо, и с диким грохотом упал, прокатился по ступенькам. Помню, встал, потер руками и говорит: «Ой, как все не нравится, как мне все надоело, как все плохо». А оператор ему сказал хорошую вещь: «Вадик, ты не прав. Это большая честь гробануться с крыльца Ахматовой. Это лучшее событие в твоей жизни. Ты должен помнить его всегда».
Мы здесь живем именно в таком плане – что для нас даже гробануться с крыльца Ахматовой это большая честь и радость. И последняя хроника, уже сегодняшняя, замечу: вдруг вижу, едет машина. Что делать? Я же не готовился, что-то я не успел. Я метнулся к веревке и снял возмутительно оранжевые защипки, потому что я знал, что Толе Найману это может не понравиться… Мы здесь очень-очень бережно храним память, стараемся писать – не так, как Ахматова, но что-то писать, как-то поддерживать статус этого места. И очень любим видеть здесь всех вас. Пока мы здесь, все будет в порядке.
Крючков приглашает на сцену вокальный коллектив «Dedooks». Руководитель капеллы: «Мы не споем «Бразильскую бахиану», но что-нибудь споем. Так как день рождения Анны Андреевны, мы сделаем свой подарок. Какой умеем. (Ансамбль исполняет музыкальные номера своего репертуара.)
Павел Крючков: Переключаем регистр. Архивные аудиозаписи. Каждая будет длиться не больше полутора минут, одна только – три минуты. И Найман строго-настрого запретил мне что-либо говорить из истории звукозаписи. Не буду.
Стихотворение, которое прозвучит первым, оно из цикла «Венок мертвым». Под ним подпись, родственная той, что Ахматова оставила под стихотворением «Слушая пение», а именно: «19–20 октября 1961 Гавань (больница). Очень известные стихи, подзаголовок «Комаровские наброски». В записи Ахматова говорит «Комаровские кроки». (Кроки – от французского croquer: быстро рисовать. Заметим, что «Нас четверо» уже читалось в Комарове на вечере 2007 года. —)
Нас четверо
(Комаровские кроки)
Эпиграфы
… И отступилась я здесь от всего.
Павел Крючков: Следующее стихотворение Ахматова, если я ничего не путаю, читала в 64-м году в Италии, когда она получала премию Этна Таормина. Телевидение снимало это чтение, изображение сохранилось, но звука нет. Но голос есть, где она читает это стихотворение, написанное ровно 90 лет тому назад, в 1924 году.
Муза
Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».
Павел Крючков: Осенью прошлого года в Англии умер композитор Джон Тавенер. Я не большой знаток музыки, но, по моим понятиям, это был великий человек и гениальный композитор. Он был православный. Очень сильное влияние на него оказала русская культура, знаменные распевы и Стравинский. В 80-м году он написал для оркестра «Басы и сопрано» на стихи ахматовского «Реквиема». А в середине 90-х музыку к пяти стихотворениям. Его любимая певица Патриция Розарио их спела. Послушаем в память о Тавенере, который преданно любил Ахматову, это самое стихотворение «Муза». Его поет по-русски Патриция Розарио.
Пение Патриции Розарио.
Затем Павел Крючков повторяет (пренебрегая «строгим-настрого запретом» Наймана) историю записи стихотворения Ахматовой «Когда в тоске самоубийства» (см. описание вечера 2007 года) и включает прослушивание.
Следующее прослушивание – начала стихотворения «Век мой, зверь мой» Мандельштама (см. описание вечера 2011 года). («Признаюсь честно, – сказал Крючков, – я знал, случайно, что Анатолий Генрихович будет говорить об этих стихах Мандельштама, но в тот момент уже знал и то, что я это привезу. Запись Осипа Мандельштама, причем нигде еще не опубликованную. За что благодарю моих коллег по Государственному Литмузею, которые разрешили это показать».) Первые две строфы его стихотворения 21-го года «Век».
Следующее – стихи Бродского «На столетие Анны Ахматовой» (см. описание вечеров 2012 и 2013 годов).
После чего Крючков предупреждает, «что мы сейчас услышим голос Бобышева. Может быть, когда-нибудь соберется что-то вроде антологии, посвященной этим комаровским встречам, которые, действительно, многим из нас тоже кажутся последними, а они все продолжаются. Как бы там ни было, теперь у нас есть запись и Дмитрия Бобышева. То, что он рассказал, сняли на камеру, звук записали – о встречах с Ахматовой и о том, что он думает по этому поводу. Очень маленький эпизод. О том времени, когда он и все те, которых Ахматова назвала «волшебным хором», появились, и как ему представляется, какой к этому времени стала ее поэтика».
Запись голоса Бобышева:
К тому времени Ахматова разработала свой особый поздний стиль, отличный от прежнего. Я бы назвал его прекрасной сложностью в отличие от прекрасной ясности акмеизма. Так была написана, без преувеличения сказать, грандиозная «Поэма без героя». В подобном же стиле буквально у нас на глазах создавался сравнительно короткий цикл «Полночных стихов». Эти стихи прочитывались как любовный и драматический по смыслу диалог, происходивший сразу в нескольких временных слоях с неким прототипом, который тоже как бы расслаивался. Получался неожиданный эффект. Некоторые строчки казались адресованными прямо к слушателю, а другие уводили к иным адресатам.
Дмитрий Бобышев и Александр Жуков за столом перед Будкой во время приезда Бобышева в Комарово из Урбана Шампейн
Поэтому смысл стихов ритмически пульсировал от более ясного к более таинственному. Многие образы этого цикла говорили об опыте перенесенного страдания, например, такие: «И глаз, что скрывает на дне / тот ржавый колючий веночек / в тревожной своей тишине». Под этим веночком, конечно, подразумевался терновый венец, евангельский символ земных страстей. Но почему и как она поместила его в свое око? Размышляя над этим дома, я, к своему удивлению, осознал, что не могу припомнить, какого цвета глаза, в которые я глядел, слушая это стихотворение.
Павел Крючков: В этом месте я остановил. Закончим же мы слушать этот удивительный шум времени вот как: в июне 63-го года было написано это стихотворение «Первое предупреждение», которое входит в цикл «Полночные стихи».
Голос Ахматовой читает «Первое предупреждение».
Павел Крючков: И наконец, неизменное и любимое нами завершение. Я знаю, что сегодня мы услышим от Александра Жукова и Игоря Хомича что-то новое.
Александр Жуков: Добрый вечер, гитары из-за холода вышли из повиновения, так что минуту, мы настроимся. День сегодня ясный оказался. Думаю, потому, что Сергей Юрьевич Юрский взял с собой большой зонтик.
Дальше. В позапрошлом году мы отмечали столетие «Вечера», первой книги Анны Андреевны. Несколько песен прозвучало на стихи из этой книги, кое-какие мы еще раз споем. Но в этом году пришел очередной юбилей. Сто лет «Четок» – вторая ее книга, она выпустила ее в 14-м году, и мы, наверное, начнем с нескольких стихотворений из этой книги.
Первое, должно быть, всем известно.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
Очень известное стихотворение, совершенно замечательное… Следующее тоже из этой книги, мы решили его сделать в такой манере.
Здесь все то же, то же, что и прежде,
Здесь напрасным кажется мечтать.
В доме у дороги непроезжей
Надо рано ставни запирать.
Тихий дом мой пуст и неприветлив,
Он на лес глядит одним окном.
В нем кого-то вынули из петли
И бранили мертвого потом.
Был он грустен или тайно-весел,
Только смерть – большое торжество.
На истертом красном плюше кресел
Изредка мелькает тень его.
И часы с кукушкой ночи рады,
Все слышней их четкий разговор.
В щелочку смотрю я. Конокрады
Зажигают за холмом костер.
И, пророча близкое ненастье,
Низко, низко стелется дымок.
Мне не страшно. Я ношу на счастье
Темно-синий шелковый шнурок.
Вот. Ну, еще одну, наверное, из этой книги. «Бессонница» называется.
Где-то кошки жалобно мяукают,
Звук шагов я издали ловлю…