<…>
Происходит война и кончается. Мир
наступает, но, боже, насколько он хуже
довоенного…
<…>
Третья симфония, Героическая – сама герой.
Спереди глаз и сзади, нет удержа,
вечно в схватке.
У Ахматовой была такая почти ровесница, выдающаяся английская писательница, Вирджиния Вулф. Вот такое стихотворение.
<…>
Как в 20-х Кингс-Роуд
перейти б. Переход
за сто лет не закроют.
Вирджиния Вулф писала прекрасные романы, которые выбивали ее из колеи, она на некоторое время лишалась рассудка и однажды покончила с собой, войдя в реку.
<…>
Роща, речитатив часослова.
Буквы под нотой сойдут за подлесок.
Вот и хватит, впереди еще порядочная программа. Я еще раз должен буду на минуту появиться. Поэтому – все: я уже постоял тут бесконечно долго. Сейчас предвкушаю то, что нас ждет. Я слышал эту пластинку. Понимаете, достоверность – это сочетание пафоса и домашности. И то, что мы сейчас услышим, это в первую очередь – достоверная, подлинная вещь. Александр Петрович и Игорь, милости прошу. Я сперва сойду, потом вы подниметесь.
(Историю, с которой непосредственно вслед за этим начал Павел Крючков, мне бы не следовало оставлять в тексте, прекрасно понимаю. Не приводить похвального замечания о себе, по соображениям элементарной деликатности. Но это, в конце концов, вздор, а уж больно милый эпизод с учительницами.)
Павел Крючков: Не могу не подать реплику, потому что вспомнил это еще до того, как Анатолий Найман стал читать стихи, а когда он просто разговаривал.
Я ехал из Переделкина, где живу, подмосковный поселок, такой известный, литературный, и вошли в вагон две женщины, я бы сказал, что они учительницы, причем, по-моему, начальных классов, потому что они говорили все время о школьниках, и понятно было, что не о старшеклассниках. Вошли во время спора между собой. Одна другой сказала: «Нет, ты не понимаешь, негде, негде услышать сейчас настоящую русскую литературную речь. Ну, очень большая редкость. Вот ты когда последний раз слышала?»… Вот: мы последний раз слышали ее пятнадцать минут назад.
(Оценка не заслуженная, хотя прозвучала приятно и поучительно для всех, включая меня.)
Эта пластинка называется, как я уже сказал, «Приморский сонет». Мы взяли это название у Ахматовой. Оно далось с трудом, надо было перешагнуть через неловкость заимствования, чтобы так назвать пластинку, но в конце концов назвалась она так. Здесь 26 произведений, из которых 20 – песни, а 6 – живые голоса тех, на чьи стихи написаны Александром Жуковым и Игорем Хомичем эти песни. Наверное, в старые времена советские такие вещи называли литературно-музыкальными композициями. Мы не можем назвать жанр этого диска, который мы подарим вам после окончания нашего вечера. Могу только сказать, что в него заложена любовь. Это, если угодно, эмоциональное обозначение жанра. Открывается пластинка моим голосом. Я произношу текст, который сейчас прочитаю, чтобы уже не нужно было ничего объяснять, потому что он, мне кажется, писался аккуратно.
«В последние годы жизни Анны Ахматовой, в ее дружеском круге, появились молодые питерские поэты – Анатолий Найман, Иосиф Бродский, Дмитрий Бобышев и Евгений Рейн. Общение оказалось искренним, взаимообогащающим и равноправным. Сохранились слова Ахматовой о ее новых друзьях, – однажды она назвала их «волшебным хором». Спустя годы эти дружеские отношения породили целую литературу, стали предметом архивных изысканий и даже попали в кинематограф. Сегодня вы услышите песни Александра Жукова, написанные вместе с гитаристом Игорем Хомичем на стихи всех пятерых поэтов. Услышите и авторское чтение, запечатленное в разные годы. Эта необычная композиция – приношение памяти Анны Андреевны Ахматовой, посвящение легендарному хору, и – наша благодарность русской поэзии «настоящего двадцатого века».
Начнем.
Голос Ахматовой читает стихотворение «Творчество»:
1.
Бывает так: какая-то истома;
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.
Неузнанных и пленных голосов
Мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.
Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо…
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
2.
Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.
Павел Крючков: С радостью приглашаю сюда Александра Жукова и Игоря Хомича.
Александр Жуков:
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертания столицы во мгле.
Сейчас немного гитары настроим, похолодало довольно резко.
Павел Крючков: Я, пока настройка идет, знаете, скажу, мы так и впредь будем себя чувствовать, по-домашнему. Это домашняя встреча. Кому нужно, пусть ищут струну. Когда захотят объявить, на чьи стихи песни, объявят, не захотят – мы сами догадаемся. Понятно, что была Ахматова.
Александр Жуков: Я все-таки два слова хочу сказать, а то мне Игорь не дал, как-то сразу погнал. Добавлю чуточку к уже сказанному. Конечно, мне в этой жизни повезло – просто судьба, – что я встретился с непосредственными участниками того, что происходило здесь, на этом участке. Думаю, если бы этой встречи не случилось, то, наверное, не было бы и песен этих, не было бы такого интереса к тому времени. К тем годам за полвека до нынешних дней, когда четверка (будем звать их «четверка» – вы все уже знаете ее), члены которой любили друг друга, ссорились, творили. Прибились к Анне Андреевне.
Они образовали специфический сгусток молодой творческой энергии, который останется во времени на долгие-долгие годы. В этом одна из идей этого диска. Анна Андреевна сама собой. Но это же событие – потрясающая поэтесса из прошлого века вдруг соединилась с людьми молодыми. И тот эффект, который это дало. И, кстати говоря, спасибо вам, потому что к нашим слетам в продолжение десятилетия мы каждый раз что-то сочиняли на стихи Ахматовой, Бродского, остальных. А потом появилась идея – мы попытались в этом диске соединить их. Судить, получилось или нет, не нам, а тем, кто будет его слушать. Первую песню мы спели, вторая у нас тоже на слова Анны Андреевны, немыслимые стихи, они приводят меня в восхищение.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
Вот интересный узор для сопоставления. Пушкин – Болдино, Бродский – Норинская. Он вспоминает, что это был один из лучших периодов его жизни, с точки зрения творчества. И для Ахматовой Слепнево, которое она не очень любила, если непредвзято ее воспоминания прочесть, оказалось местом средоточия постоянного творческого заряда. Предыдущая песня как раз слепневская. И еще одна.
И мальчик, что играет на волынке,
И девочка, что свой плетет венок…
Еще одна очень известная короткая вещь, мы ее в такой манере сделали.
Сжала руки под темной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
– Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».
Передаю теперь слово Паше Крючкову.
Павел Крючков: Я еще не сошел с ума, чтобы в присутствии Наймана включать аудиозапись его авторского чтения. Уверен, Анатолий Генрихович извинит меня, что в записи будут звучать голоса только Бродского, Бобышева и Рейна. Стихотворение Бродского записано в Москве, когда ему 26 лет. Это его молодой голос.
Голос Бродского читает:
В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.
В деревне он в избытке. В чугуне
он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.