Ну, вот Дима Бобышев. Это стихотворение, такое чудное. «Сороковины».
В ночь сороковую был он, быстрый,
Здесь, – новопреставленный певун…
Так. Анатолий Найман. Короткое стихотворение, но очень емкое. Я сказал бы, оптимистичное, несмотря на то содержание безжалостное.
Красота – была, красота – была.
Красота в переводе на мой…
Теперь Анны Андреевны стихотворение. Все знают, что такое бессонница. Я от многих слышал слова признательности, что Ахматова потрясающе совершенно все это передала. Я из их числа, кстати говоря.
Где-то кошки жалобно мяукают,
Звук шагов я издали ловлю…
Павел Крючков: Мы уже движемся к финалу и сейчас послушаем еще три архивные звукозаписи авторского чтения Бродского, Бобышева и Рейна. Это стихотворение, которое сейчас прочтет Бобышев, из цикла «Траурные октавы», который у него сложился через год после смерти Ахматовой. Именно в этом стихотворении прозвучало словосочетание, попавшее потом в литературу, и ставшее мифом в классическом смысле слова, – словосочетание «ахматовские сироты».
Голос Бобышева читает:
Все четверо
Закрыв глаза, я выпил первым яд,
и, на кладбищенском кресте гвоздима,
душа прозрела; в череду утрат
заходят Ося, Толя, Женя, Дима
ахматовскими сиротами в ряд.
Лишь прямо, друг на друга не глядят
четыре стихотворца-побратима.
Их дружба, как и жизнь, необратима.
Павел Крючков: В 65-м году Рейн посвятил Ахматовой стихотворение.
Голос Рейна читает:
А.А. Ахматовой
У зимней тьмы печалей полон рот,
Но прежде, чем она его откроет,
Огонь небесный вдруг произойдет —
Метеорит, ракета, астероид.
Огонь летит над грязной белизной,
Зима глядит на казни и на козни,
Как человек глядит в стакан порожний,
Еще недавно полный беленой.
Тут смысла нет, и вымысла тут нет,
И сути нет, хотя конец рассказу.
Когда я вижу освещенный снег,
Я Ваше имя вспоминаю сразу.
И последняя запись – Бродский. Одно из самых последних его стихотворений, написанное за полтора года до смерти. Я взял эту запись из архива радио «Свобода», как только пришло сообщение о смерти Бродского. Поэтому не удивитесь скрипичной музыке, на фоне которой звучат стихи. Ими заканчивается его книга «Пейзаж с наводнением», последняя, в составлении которой он принимал участие.
Голос Бродского читает:
Меня упрекали во всем, окромя погоды,
и сам я грозил себе часто суровой мздой.
Но скоро, как говорят, я сниму погоны
и стану просто одной звездой.
Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба
и прятаться в облако, слыша гром,
не видя, как войско под натиском ширпотреба
бежит, преследуемо пером.
Когда вокруг больше нету того, что было,
не важно, берут вас в кольцо или это – блиц.
Так школьник, увидев однажды во сне чернила,
готов к умноженью лучше иных таблиц.
И если за скорость света не ждешь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки ее превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня.
Александр Жуков: А у нас опять Слепнево.
Здесь все то же, то же, что и прежде,
Здесь напрасным кажется мечтать.
Да. Такой вот «темно-синий шелковый шнурок». Ну, и песню на стихи Бродского, которую любит Анатолий Генрихович.
Закричат и захлопочут петухи,
Загрохочут по проспекту сапоги…
Павел Крючков. Последние архивные записи, что мы услышим, будут ахматовские. Эти стихи написаны здесь, в Комарове, в 59-м году. Они написаны одно за другим, между ними 12 дней. Первое – «Поэт» 11 июля, а следующее «Читатель» 23-го. Входят в ее цикл «Тайны ремесла».
Голос Ахматовой читает:
Поэт
Подумаешь, тоже работа, —
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое.
И чье-то веселое скерцо
В какие-то строки вложив,
Поклясться, что бедное сердце
Так стонет средь блещущих нив.
А после подслушать у леса,
У сосен, молчальниц на вид,
Пока дымовая завеса
Тумана повсюду стоит.
Налево беру и направо.
И даже, без чувства вины,
Немного у жизни лукавой
И все – у ночной тишины.
Читатель
Не должен быть очень несчастным,
И главное скрытным. О, нет!
Павел Крючков: Анатолий Найман, пожалуйста.
Анатолий Найман: У Бродского было очень популярное стихотворение, 65-го года, «Два часа в резервуаре», и в нем такая строчка: «Их либе ясность. Я. Их либе точность». Я люблю точность тоже. А эти разговоры: «волшебный хор, волшебный хор» – я не очень люблю. Как-то, знаете, не по чину. Выслушивать «волшебный хор» – и раскланиваться. Я не научился. Тем более от кого эти слова пошли, знаю нетвердо.
А вот что Ахматова называла нас «аввакумовцы», это действительно было. Один раз, по крайней мере, при мне назвала. Мне этого было достаточно, чтобы запомнить. То есть такие молодые люди, которые не шли ни на какие соглашения, которые были бы им не по вкусу или не по совести. Так что я предпочитаю не «ахматовские сироты», не «волшебный хор», а «аввакумовцы». Это первое.
Второе. Мне, конечно, повезло, что у меня сложились дружеские отношения с ученым-геофизиком. Главным образом потому, что у кого в слове, обозначающем профессию, корень – «гео», те рано или поздно берут гитару в руки и оказываются поэтами, музыкантами, композиторами. Но я возражаю, чтобы замечательного – в течение десяти лет его слушаю – Игоря Хомича называть гитаристом. Гитарист – хорошо, когда ты уже Джанго Рейнхардт. Игорь – классный гитарист плюс прекрасный музыкант. Это я вам, Игорь, кланяюсь.
И прочту два давних стихотворения. Одно написано сразу после смерти Ахматовой.
Кончается лето,
и вряд ли оно повторится,
и как говорится,
друзья, наша песенка спета:
забыты признанья,
и слезы, и трепет, и клятвы,
прошла уж пора созреванья,
и яростной жатвы,
и двух сенокосов…
И только за дымкой полдневной
стоят Женя, Дима, Иосиф
пред Анной Андревной.
И тогда уже, «заодно», как говорят в одном, любимом мною анекдоте, чтобы второй раз не вставать, я хочу попрощаться не только с Анной Андреевной Ахматовой, которая в этом доме жила и которая называла его «архитектурной виртуозностью», потому что здесь на какой ни есть, но все-таки площади архитектор умудрился разместить одну-единственную маленькую жилую комнату, а остальное все переходы, коридоры, веранды, террасы. Как говорится, «каково же было мое», когда Жуков сказал – мы тогда еще были в очень церемонных отношениях, мы и сейчас достаточно церемонны, но тогда были в еще более – сказал: «Вы не могли бы приехать и посмотреть, насколько это похоже на то, что было при Ахматовой?» Мы приехали, это было так, как в самом начале моего здесь рассказа о событиях, случившихся десять лет назад: это было очень похоже.
Александр Жуков: Немножко уточню. Основная задача была определить, какие обои были. Когда мы сделали срез, там было штук 15 слоев, и это было совершенно непонятно. Невозможно было понять.
Анатолий Найман: Не преувеличивайте. Короче, мы нашли те самые обои. Оказалось, уже две семьи тут живут… И перед тем, как прочесть последнее стихотворение, обращенное к Ахматовой еще при ее жизни, в 63-м или 4-м году, то есть Бог знает когда, я хочу попрощаться не только с этим местом и этим домом, а и с соседями Анны Андреевны. С Александром Гитовичем и Сильвой Гитович, с Анатолием Клещенко, который жил вон в том доме, с Глебом Пагиревым, поэтом. Со Львом Евгеньевичем Аренсом и с Саррой Иосифовной Аренс, которые ухаживали за Анной Андреевной. С Фаиной Георгиевной Раневской, которая, когда одно лето жила здесь в Доме актера, через день приходила к Анне Андреевне. И это были совершенно фантастические часы, когда они с Ахматовой, которая начисто была лишена актерского дара, разыгрывали передо мной сцены, в которых Раневская была великая актриса, а Ахматова ей подыгрывала. Редкий, согласитесь, случай, редчайший, я-то уверен, единственный. Разыгрывали, как Мартынов пенял Лермонтову (Раневская играла Лермонтова): «Ты говорил за мою сестру, что она (следовало непечатное слово)?» Попрощаться с Раневской. С Леной Шварц, которая тогда здесь не жила, но которую мы здесь застали перед ее смертью, и это была такая трогательная встреча. Как с редкой, из последних представительниц вымирающей породы птиц. С Глебом Яковлевичем Горбовским, с которым после полувекового перерыва тоже здесь, на этом участке, пересекся.
Всем им огромная моя благодарность, как говорят, зе́мный поклон. Вам – всего доброго. А прочту я стишок 64-го года, посвященный Ахматовой, из которого она взяла последнюю строчку на эпиграф к стихотворению, которое адресовала мне. Что я воспринял, конечно, как ни с каким другим не сравнимый подарок. И вместе с тем: а что, раз так было, значит, так бывает. Читаю.
Анне Ахматовой
Я прощаюсь с этим временем навек,
и на прежнее нисколько не похоже,
повторяется вдали одно и то же —