белый снег вдали летает, белый снег.
Я прощаюсь с этим временем, и вот
Ваше имя, названное глухо,
больше годное для вздоха, не для слуха,
речкой дымною затянуто под лед.
Еще вздрогнет комаровская сосна,
и мелькнет ослепший призрак Ленинграда,
и меж листьев Александровского сада
еще вспыхнет темно-красная стена.
Но по-новому во время этих встреч
Вы кивнете величавой головою,
и по-новому задышит над Москвою
Ваша горькая божественная речь.
Александр Жуков (поет):
Здесь все меня переживет,
Все, даже ветхие скворешни…
Спасибо вам за ваше участие в наших вечерах, за вашу настроенность и поддержку.
Послесловие
В 2000-х, когда вся эта история, начавшаяся и развернувшаяся из конкретного желания выразить чувство признательности Анне Ахматовой на месте, хранящем непосредственные проявления памяти о ее когдатошнем присутствии, – в здешнем воздухе уже не было скорбно-тревожной струйки, неотъемлемой от Комарова в 50-е – 60-е годы. Карельский перешеек уже лишился отпечатка своей давней, окончившейся лишь со Второй мировой войной принадлежности Финляндии. В 2000-х мы являлись сюда запросто, вели себя как на пикнике, рассаживались у ахматовского дома свободно. Но в конце 1950-х, когда я приезжал сюда на взморье, бродил, собирая грибы и чернику, по лесу, ходил на Щучье озеро и реку Сестру, и в начале 1960-х, когда начал посещать Будку по приглашению, этот мотив – ощущения себя на чужой территории, смирившейся, но не дружественной – давал о себе знать постоянно. В этом смысле сознание себя «непрошеной гостьей» не оставляло Ахматову никогда. И отбрасывало отсвет ее и близких ей по духу людей отношения – на Комарово в целом.
Ты опять со мной, подруга осень!
Пусть кто-то еще отдыхает на юге
И нежится в райском саду.
Здесь северно очень – и осень в подруги
Я выбрала в этом году.
Живу, как в чужом, мне приснившемся доме,
Где, может быть, я умерла,
И, кажется, тайно глядится Суоми
В пустые свои зеркала.
Иду между черных приземистых елок,
Там вереск на ветер похож,
И светится месяца тусклый осколок,
Как финский зазубренный нож.
Сюда принесла я блаженную память
Последней невстречи с тобой —
Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.
Пустые зеркала – одновременно и принадлежность домов, лишившихся своих исконных хозяев, и тысячи озер на отошедшей к СССР территории, бывшем юге Финляндии. А вот:
Земля хотя и не родная,
Но памятная навсегда,
И в море нежно-ледяная
И несоленая вода.
На дне песок белее мела,
А воздух пьяный, как вино,
И сосен розовое тело
В закатный час обнажено.
А сам закат в волнах эфира
Такой, что мне не разобрать,
Конец ли дня, конец ли мира,
Иль тайна тайн во мне опять.
Не только комаровский пейзаж, но и образ символизма (текст, насыщенный «арматурой» символистского толка) в противовес акмеизму в стихотворении «Родная земля».
Эти мысли сопровождали меня во время всех разговоров о новых, украшающих это место талантливых хозяевах, о нынешних «комаровцах», о нашем с ними заединстве. Тем более что с того, полувековой давности, времени меня настигали слова совсем другой, сугубо частной, интимной направленности, из закутка, в самом деле тогда обжитого тут близким мне человеком и его подругой, – из стихотворения Бродского «Келломяки»:
Необязательно помнить, как звали тебя, меня;
тебе достаточно блузки и мне – ремня,
чтоб увидеть в трельяже (то есть, подать слепцу),
что безымянность нам в самый раз, к лицу,
как в итоге всему живому, с лица земли
стираемому беззвучным всех клеток «пли».
Комаровское кладбище, аллея к могиле Ахматовой
Келломяки по-фински значит Колокольная горка, это прежнее название Комарова. Колокол, в реальности уже не существующий, звонит по кому-то, чье тело отказывается бороться за следующий миг жизни. Это ждет и в конце концов поражает каждого. Все клетки неслышимо командуют себе «пли» и одномоментным, столь же беззвучным выстрелом стирают живущего с лица земли. В нашем случае – героя стихов, как и конкретный, топтавший эту хвою его прообраз; с ними исчезает из поля зрения и героиня. Кто остался – какое-то время помнят их имена.
После вечера на берегу Финского залива
То, чего коснулось слово поэта, несет на себе отметину этого прикосновения. Я распространяю исключительность творческих качеств тех, кто воспел этот, как сказала бы Ахматова, населенный пункт, на саму его землю, воду, деревья. Он уступает Царскому Селу, но все равно «там, меж стволов, еще светлее и так похоже на аллею у царскосельского пруда».
Март 2018
Иллюстрации
Выступает Василий Аксенов,
Комарово, июнь 2006 года
Юрий Кублановский, Ирина Сурат, Василий Аксенов, Наталья Поленова на первом праздновании дня рождения Ахматовой в Комарове в 2006 году
Юлий Ким и Александр Городницкий в купе поезда из Москвы в СПб, июнь 2007
Выступает Юлий Ким
Выступает Александр Городницкий.
Гитара – Игорь Хомич
Выступает Андрей Битов
Белла Ахмадулина читает стихи
Белла Ахмадулина, Александр Рубашкин, Ваня Галикеев, Борис Мессерер, Вера Жукова, 2008 год
И. Алексеева и А. Городницкий
Александр Жуков
Публика
Публика, слушающая из-за забора
Публика под дождем
Игорь Хомич и Александр Жуков
Анатолий Найман у микрофона
Вокальный ансамбль «Dedooks», смешанный состав
Вокальный ансамбль «Dedooks», мужской состав
Татьяна Антоновская исполняет любимую арию Ахматовой из оперы Перселла «Дидона и Эней»
Андрей Битов и Сергей Некрасов, директор музея-усадьбы Державина
Павел Крючков
Поэт Виталий Дмитриев
Вениамин Смехов с женой Галиной
Слушатели
Пара слушателей
Сергей Юрский, 2014 год
В Царском Селе на следующий день после первого празднования дня рождения Ахматовой в Комарове в 2006 году. Слева направо: Игорь Хомич, Анатолий Найман, Василий Аксенов, Александр Жуков, Вера Жукова
Металлический обруч от гамака, поднявшийся вместе со стволом и намного переживший хозяйку