– Анна, прекрати. Я не буду ничего с тобой обсуждать. А девушка будет последней дурой, если не бросит его. Как она сможет доверять ему снова?
– По-моему, она не бросит его, – ответила Анна, – ведь Лолли любит его. Не так, как это бывает обычно, но, похоже, она его любит… любит. Если б она не любила его, то вовсе бы не расстроилась. Она совершенно расклеилась. Я почти уверена, утром она простит его.
Александр, уже утомленный щекотливой темой, спросил Анну, в курсе ли она, что в Академии отменили завтрашние уроки. Анна почему-то притворилась, будто ничего и не ведает.
– Правда? Вот хорошо, я с ужасом думала, что придется завтра уезжать в Гринвич, а поезд отходит в семь часов две минуты, чтобы к девяти успеть на латынь. У вас тоже отменили занятия из-за метели?
Александр хохотнул.
– Нет, моя сладкая, в университете не отменяют занятий из-за погоды.
На мгновение Анна почувствовала себя глупо, но чувство это быстро исчезло, потому что откуда ей знать, как работает университет в метель? Не дожидаясь ее ответа, Александр переключился на очень скучную историю о своих занятиях по глобализации и частном управлении, и она позволила себе вернуться мыслями к раннему вечеру, к своей первой встрече с Графом Вронским.
Она слышала о нем раньше, но они точно не встречались до сего дня. И она много слышала о его матери, известной своей красотой, безупречным стилем и многочисленными браками. Миссис Женевьева Р., которая теперь носила фамилию нового мужа, поскольку недавно вышла замуж в четвертый раз, за генерального директора третьей из крупнейших фармацевтических компаний мира. Обычно общество свысока смотрело на многодетных женщин, но Женевьева была тем редким исключением, когда ее по-прежнему высоко ценили. Вероятно, это было связано с тем, что всякий раз она выходила замуж за еще более богатого и влиятельного человека, чем предыдущий муж. Ее фото часто мелькало на страницах «Вог» или в рубрике «Стиль» «Нью-Йорк таймс», и Анна узнала ее, едва сев в поезд.
У миссис Р. – лишь два сына, оба – от ее первого брака с мистером Вронским. Как и Анна, миссис Р. также имела выставочных собак, русских волкодавов. Она влюбилась в эту породу после знакомства с русским отцом Вронского.
Две женщины в поезде быстро нашли общий язык благодаря любви к крупным собакам с прискорбно малым сроком жизни. Первый ньюфаундленд Анны дожил лишь до девяти лет.
Она включила громкую связь, пока Александр стенал о том, как из-за локтя проиграл утреннюю партию в теннис, и посоветовала ему пойти провериться к ортопеду, пока набирала сообщение Магде, их экономке в Гринвиче, дабы сообщить о планах остаться в городе и попросить кого-нибудь завтра отправить сюда, в Нью-Йорк, ее собак.
Анна относилась к гигантским любимцам, словно к болонкам, и редко когда уезжала куда-либо без них. Эта роскошь была доступна ей потому лишь, что в семье имелись личные водители и частный самолет. Ну и потому, что ее отец души не чаял в единственной дочери.
Именно отец подарил ей первого щенка ньюфаундленда, когда ей было всего пять лет. Она увидела одного такого на картине в Музее Лондона и поверить не могла, когда папа ответил, что огромное создание, на которое она указала, это собака.
«Он похож на самую большую мягкую игрушку в магазине!» – радостно закричала она, что стало их личной шуткой. Всякий раз, как они заходили в магазин, чтобы купить самую большую и дорогую игрушку, какую могли найти, Анна повторяла: «Я хочу её». И поскольку отец потакал любым желаниям дочери, ее спальня в Гринвиче могла похвастать дюжиной мягких игрушек, выстроенных у стены, чтоб охранять ее сон.
Щенок оказался особенным подарком, врученным в качестве извинения за то, что отец пропустил празднование ее пятилетия, отправившись по делам в Азию. По дороге домой он задержался в Вермонте у лучших заводчиков ньюфаундлендов и выбрал десятинедельного щенка по кличке Дузи с чемпионской родословной.
Дузи быстро выросла. Гигантская черная собака стала постоянным спутником Анны, она сопровождала хозяйку даже в конюшне и сладко спала на сене, пока девочка после школы брала уроки верховой езды.
Дузи умерла несколько лет назад, и это разбило Анне сердце. Даже несмотря на то, что теперь у нее было два ньюфа, она еще не преодолела боль от потери собаки, вот, вероятно, почему столь остро отреагировала на гибель пса на Центральном вокзале.
– Анна? Анна, ты там? – нетерпеливый голос бойфренда вернул ее в реальность.
– Да, я здесь, – покорно ответила она. – Ты на «Аддералле»?[20] Знаешь, ты становишься раздражительным, когда принимаешь его слишком много.
Александр проигнорировал вопрос, а это значило, что она угадала. Но она слишком устала, чтобы спорить о том, как сильно во время учебы он полагается на стимуляторы. Он всегда повторял в свою защиту, что у него есть рецепт, и, в отличие от других студентов, никогда не покупал препарат нелегально.
– Уже поздно, ты, должно быть, устал. Тебе нужно поспать.
Он спросил:
– Ты планируешь остаться в городе из-за снега?
– Поскольку завтра занятий нет, я могу просто остаться на выходные, – ответила она, уже готовая отключиться.
Они нежно попрощались и пожелали друг другу спокойной ночи. Анна стояла одна в тишине спальни. Это была ее комната, однако она не ощущалась таковой, так редко Анна бывала тут. Родители были удивлены, когда в возрасте четырнадцати лет дочь заявила, что хочет поступить в Академию Гринвича, а не посещать выбранную ими частную школу на Манхэттене. Мать была против в основном потому, что у нее, кажется, началась мигрень, когда она выслушала Анну. Но отец поступил по-другому: Эдварда тронула эмоциональная мольба быть ближе к лошадям и собакам, и он сказал девочке, что они найдут способ это устроить.
Тогда, покинув комнату, Анна немного задержалась у двери, прислушиваясь, но первые слова ее матери оказались такими: «А ведь здесь твоя вина, Эдвард. Если б ты не потакал ее желаниям, она понимала бы, что она – ребенок, а мы – родители, которые решают, что для нее лучше». Но папа возразил, что дочь в состоянии принимать решения, и они должны уважать их. Они не хотят вырастить дочь, которая не умеет быть самостоятельной, верно?
Анна надела пижаму «Прада» с принтом в виде отпечатка приоткрытых напомаженных губ, сунула ноги в тапочки в форме зайчиков, которые в прошлом году подарил ей на день рождения Стивен, и решила проверить, что за компания не дает уснуть ее брату так поздно ночью.
Она прошлепала по темному коридору и обнаружила, что Стивен сидит в холле. Внезапно не кто иной, как Вронский вышел из кухни с бутылкой «Фиджи». Анна отпрянула на два шага, врезавшись в стену и сбив набок картину. Мало того, она издала смущенный короткий вскрик, который заставил парней повернуть головы и уставиться на девушку. В этих ее тапочках-зайчиках.
– О боже, Анна, ты в порядке? – спросил Вронский, направившись к ней.
– Я? Да! Отлично. То есть… в порядке. Привет. – Она развернулась и начала поправлять картину.
– Стивен, спасибо за гостеприимство, но я задержался гораздо дольше, чем собирался, – сказал Вронский, не сводя глаз с Анны, когда она повернулась и шагнула к нему. Он откашлялся и продолжил: – Я просто хотел поблагодарить вас, ребята, за то, что моя мать благополучно добралась домой сегодня вечером.
У него был такой чудесный мягкий голос (вдобавок к его прекрасным глазам) – и это было примерно то же самое, что он подумал о ней. Анна хотела ответить, но онемела под его пристальным взглядом.
Он добавил:
– Кроме того, я хотел сообщить, что нашел вторую собаку бродяги. – Граф вытянул руку, на которой, словно в доказательство, был налеплен пластырь.
– Ты ранен? Она тебя покусала? – воскликнула, ринувшись к нему, Анна.
– Нет, нет, я о’кей. Это просто царапина. Псарь моей матери настояла на пластыре. – Вронский отодрал его, смял и спрятал в карман пальто. – Собака теперь у нее. Она присматривает за бездомными животными, а это – гораздо лучший вариант, чем приют.
Анна была поражена предусмотрительностью Вронского, и ей понадобились все ее силы, чтоб удержаться и на броситься ему на шею с объятиями.
– Боже, ты – мой герой. Как мило. Конечно, глупо было с моей стороны беспокоиться, но…
– Вовсе нет, – прервал он ее. – Это лишь свидетельствует о том, какая ты милая девочка… я хотел сказать, хороший человек.
Они снова пересеклись взглядами, и теперь Анна почувствовала головокружение. Она заставила себя отвести взгляд и оперлась о стену, чтобы тверже стоять на ногах.
– Прошу прощения. Я почти не ела сегодня, если не считать пирога.
– Эй, а от него осталось что-нибудь? – спросил Стивен, отрываясь от айфона и не обращая внимания на разворачивающуюся перед ним сцену.
– Это – пирог Лолли, и ей решать, можно ли тебе съесть кусочек, – чуть резче, чем следовало бы, ответила Анна. В конце концов, нервирующая драма разыгралась из-за него.
Еще одно неловкое мгновение все трое хранили молчание. Анна хотела, чтобы Вронский немедленно ушел, но другая ее часть отчаянно молила попросить его остаться на пирог, хотя она уже не могла ничего сделать (ведь она только что сказала брату, что пирога он не получит). Как же быть?
– Большое спасибо за то, что заглянул… Алексей. Или мне звать тебя Вронский? Или просто Граф? – игриво спросила она.
– Можешь звать меня Алексей. Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – ответил он гораздо серьезнее, чем намеревался. Казалось, рядом с ней он больше не контролирует себя. И, по правде говоря, ему действительно нравилось, как она произносит его имя. – Мне пора… – Вронский, наконец, двинулся к входной двери.
– Ладно, увидимся, чувак! Может, на вечеринке у Джейлин в субботу? – Стивен открыл дверь, и Вронский медленно попятился: пока дверь не захлопнулась, он махал рукой и не мог отвести глаз от Анны.
Выйдя из дома Стивена и Анны в снежную ночь, Вронский чувствовал беспокойство. Он отмахнулся от предложения швейцара поймать такси, застегнул пальто, несколько раз обмотал шею длинным шарфом и побрел по тротуару. Из-за метели улицы были необычайно пусты, но он едва замечал это обстоятельство. Разум Графа был сосредоточен лишь на одном-единственном предмете.