сдалась, но вдруг заметила квадратную коробку с ее именем, написанным сверху маркером. У нее было время лишь на то, чтобы забрать ее: девушка как раз получила сообщение от Томаса, водителя, который ждал ее у входа, чтобы отвезти на выставку собак Вестминстерского клуба.
Торопливо шагая по пустому коридору, Анна гадала, что же находится в коробочке. У нее было такое чувство, что она знает, от кого посылка, и потайная мысль заставляла сердце биться чаще. Она почти надеялась, что увидит какой-нибудь совершенно обычный подарок от бойфренда, но понимала, что обманывает себя. Укол вины из-за того, как она взволновалась при мысли, что это может быть не от Александра, потряс Анну, но не настолько, чтобы стереть с лица широкую улыбку.
Кимми стояла у подъезда дома, где жила мать, и ждала, пока подъедет «Убер», а Даниэлла побежала наверх за своей почти пустой баночкой крема для век. Маршрут родительницы состоял из поездки к врачу и шопинга в магазине дизайнерских товаров «Сакс», находящемся через дорогу от офиса мистера Беккера. Девушка планировала съездить к доктору, отказаться сопровождать мать в «Сакс», вернуться домой, лечь в постель и продолжить смотреть «Мою так называемую жизнь» – старый школьный американский сериал девяностых годов, который она нашла, когда поглубже занырнула в «Нетфликс».
Кимми хотела пойти к Беккеру в спортивном костюме, но мать не разрешила. По ее словам, штаны с завязками были началом конца для любой девочки-подростка. С тех пор как она вернулась домой, родительница постоянно напоминала дочери, что она не может больше есть так, будто занимается в спортзале каждый день по часу. Не говоря ни слова, Кимми прошествовала в свою комнату и напялила черные леггинсы и безразмерный кашемировый свитер с черным же черепом, что соответствовало ее текущему настроению. Реакция матери на ее новый наряд была не из приятных.
– Это не Лос-Анджелес, а Нью-Йорк. Леггинсы «СоулСайкл» не считаются подходящим нарядом. Иди и переоденься во что-нибудь менее мрачное.
Кимми опять поплелась обратно, ненавидя свою жизнь чуть сильнее, чем пять минут назад. Она сменила легинсы на черные джинсы, но не сняла свитер с черепом.
– Серьезно? – пробормотала Кимми себе под нос, увидев уже четвертое напоминание о Дне святого Валентина с тех пор, как она вышла на улицу.
Здесь уже стоял фургон для доставки цветов, а еще топтался посыльный велосипедист с коробкой длинных роз под мышкой. Швейцар расписывался за корзину розовых тюльпанов, а мимо проехала машина с огромным красным плюшевым медвежонком на пассажирском сидении. Глядя на дурацкого зверя, Кимми не знала, чего ей хочется: плюнуть в окно автомобиля или сесть на обочину и расплакаться. Так сильно она плакала только дважды, и это неплохо помогало.
Как все может измениться за две недели! Как бы Кимми ни презирала смехотворный праздник, она провела предыдущую часть месяца, лелея фантазии о Дне святого Валентина. Больше всего ей нравилось представлять, как Вронский появится в школе в конце дня, что, конечно же, было бы восхитительно: ведь ее одноклассники увидели бы это. Она воображала сцену, похожую на финал «Шестнадцати свечей»[37] – любимого кино мамы из ее собственного подросткового прошлого. Кимми обычно фыркала при упоминании названия фильма, поскольку «шестнадцать свечей» сняли за сто лет до ее рождения. Она любила повторять это, что бесило родительницу. Но она посмотрела кино, когда несколько лет назад вернулась в Нью-Йорк из тренировочного лагеря на каникулы, примерно через год после того, как отец женился на мачехе. После нечестивой свадьбы у матери Кимми были трудные шесть месяцев.
Кимми приехала домой и обнаружила, что мать лежит в постели, снова и снова прокручивая последние минуты «Шестнадцати свечей». Но то был не обычный просмотр, а нечто совершенно иное.
Она понаблюдала, как мама пересматривает сцену семь раз подряд, а потом позвонила Лолли. Но та не отвечала на звонки, поэтому Кимми связалась со школьным офисом и попросила найти сестру (которая, возможно, была на репетиции спектакля), потому что в семье – чрезвычайная ситуация.
К тому моменту, как Лолли добралась до телефона в офисе, она истерически рыдала, предположив, будто кто-то умер. Кимми велела девушке перестать выть и просто выслушать ее. Лолли накричала на младшую сестру за то, что та напугала ее, а потом объяснила, как распознать «амбиеновый»[38] ступор. Теория Лолли заключалась в том, что мать не может заснуть даже после приема препаратов, к примеру, она принимает очередную таблетку, но потом забывает о повторном приеме лекарства. Зато она выпивает привычный «Неспрессо», чтобы снять кофеином головную боль, и тащится в постель. Это провоцирует странное, химически созданное бессознательное состояние, когда мать фактически спит с открытыми глазами.
– Дай я угадаю, – сказала Лолли. – Она смотрит кино?
– Да! – ответила Кимми.
– А что конкретно?
– Старый фильм, вроде бы он называется «Шестнадцать свечей», – предположила Кимми. – Но она просто смотрит в экран последние пять минут, когда фильм заканчивается, она поднимает руку, словно невеста Франкенштейна и перематывает туда, где рыжая выходит из церкви в уродливом платье. Она сделала это уже раз семь подряд. Вот что пугает меня.
– Плавали, знаем. Слушай, я тоже съехала с катушек, когда впервые увидела маму такой. Это микс «Очень странных дел» и «Паранормального явления»[39], да еще в халате за четыреста долларов! – прошептала Лолли, потому что готова была ручаться, любопытная секретарша пытается подслушивать. – Не переживай, рано или поздно она остановится. Но однажды, много лет назад, я сидела с ней, когда она смотрела отрывок с трансформацией Андреа[40] из «Дьявол носит “Прада”», и в конце концов она согласилась купить мне синий мини-рюкзак «Прада». Тут есть и ништяки.
– Что за ништяки? – спросила Кимми. Ничто не заставляло ее чувствовать себя младшей сестрой сильнее, чем Лолли, изъясняющаяся непонятным сленгом крутой девчонки.
– Преимущества, тупица. Ладно, мне пора. И в следующий раз веди себя как нормальный человек, напиши, вместо того чтобы звонить и пугать до полусмерти.
Кимми, теперь понимая, в чем дело и чувствуя жалость к маме, сидела и смотрела вместе с ней, как гаснут шестнадцать свечей, по крайней мере, еще десять раз, а после вытащила диск и просмотрела кино на своем ноуте. После этого финал фильма навсегда врезался в ее память.
В отредактированной воображаемой версии Дня святого Валентина Кимми, конечно же, была бы одета иначе, вероятно, в розовое платье (весьма банально), но что поделать, если Кимми всегда шел именно этот избитый оттенок. Даже при том, что венок казался ей унылым, он был у нее: точно такой же, как у рыжей, только не в таких отвратительных цветочках и, разумеется, без гипсофилы. Как только толпа схлынет, он будет там. Граф был ее Джейком Райаном, но вместо красного «Порше» он стоял, прислонившись к черному автомобилю «Мазерати». Но Вронский точно так же застенчиво улыбался и махал рукой, как и герой фильма. В версии Кимми она не удивится: «Кто, я?» – и не станет оглядываться через плечо. Уж она-то будет знать: он приехал ради нее. И он будет держать коробку шоколадного зефира в форме сердца, потому что сегодня – День святого Валентина в конце концов.
Кимми искренне верила: это будет первый день в ее жизни, когда она почувствует, что влюблена и у нее есть парень. Но все закончилось в отстойную субботу (так она называла ту мучительную ночь в клубе).
– Кимми, прекращай мечтать. Поехали! Мы опаздываем. – Мать усадила дочь на заднее сидение «Убера», который ждал их у обочины.
Кимми с ужасом обнаружила, что это – тот самый «Убер» с гигантским красным медведем на переднем пассажирском сидении, что проезжал мимо некоторое время назад. Будет истинным чудом, если она переживет этот до нелепого глупый день.
Прежде чем открыть картонную коробку, Анна несколько минут держала ее на коленях. Сначала она обменялась любезностями с Томасом, одним из постоянных водителей отца. Она давно не видела шофера, и он показал ей фотографии своих новорожденных внуков-близнецов, появившихся на свет в Нью-Йорке на Новый год. В ответ Анна сообщила ему, как будет проходить выставка Вестминстерского клуба, что напомнило ей: она забыла взять плюшевые писклявые игрушки в форме сердечек – для собак.
Ли Энн и Али, кинологи, забрали Джемму и Джона Сноу в воскресенье вечером, перед тем как она отправилась на ужин с Александром. Нужно, чтоб питомцы привыкли жить без хозяйки, а в понедельник утром им в первую очередь сделают груминг в Нью-Йорке. Анна могла бы накануне забрать Джемму обратно в Гринвич, но решила, что Джону будет спокойнее, если его сестра останется рядом. Это напомнило девушке о собственном брате, который реже попадал в неприятности, если она находилась поблизости.
Начав сдирать скотч с коробки ногтями, она заметила, как ее руки дрожат. Анна знала, что это глупо, но никак не могла успокоиться. Ее никогда бы не взяли в саперы, это точно.
С тех пор как они расстались на платформе одиннадцать дней назад, Анна ни разу его не видела. Хотя это было не вполне так. Однажды на прошлой неделе она решила за обедом подсесть к Беатрис, и они обсуждали, как здорово повеселились на вечеринке и Джейлин. И, словно играя в кошки-мышки, ни одна девушка не упомянула Вронского. Когда Анна спросила, оставалась ли Беатрис в Нью-Йорке на выходные, та ответила, что по воскресеньям возвращается в Гринвич, чтобы побыть с семьей. Она показала Анне фото нового «Рендж-Ровера» своей матери, который та получила в подарок от отца Беатрис на День святого Валентина. На снимке Анна заметила Вронского на водительском сидении, но он не смотрел в камеру. Ей потребовались все силы, чтобы не схватить телефон Би, не увеличить картинку и не рассмотреть профиль Графа. Вместо этого она сказала, как ей нравятся гигантские красные банты на новеньких машинах, и ей всегда было интересно, где их делают.