Анна удивленно рассмеялась и села в кресло у стола, сервированного на четверых, которое придержал для нее Реми. Вронский занял кресло напротив, а усатый метрдотель убрал столовые приборы с других столиков. Он вручил каждому гостю меню и сообщил, что официант скоро придет.
Прежде чем покинуть кабинет, он замер на пороге и обернулся, словно хотел добавить что-то, о чем забыл, и объявил:
– Если б у меня была такая красивая девушка, я бы тоже хотел уединиться с ней. Счастливого Дня святого Валентина.
Он вышел, махнув рукой на прощание.
Анна уставилась на Вронского, открыв от удивления рот, но Граф лишь пожал плечами в ответ.
– Я просто доплатил за приватный кабинет, но не за комплимент. Это полностью его инициатива. Хотя прозвучало неплохо.
Анна молча оглядела причудливое помещение. Она действительно не знала, что сказать. Ей льстила вся эта суматоха, но одновременно ее одолевало мучительное беспокойство. То, что они спрятались, создавало впечатление, будто они делают что-то неправильное.
– Тебе неловко. Извини. Но в главном зале бывает шумно, а я хотел, чтоб у нас была возможность спокойно побеседовать. В ресторане есть несколько отдельных кабинетов. Я думал, нас отведут в тот, что побольше, я много раз обедал там с братом и его друзьями. Я даже не знал об этом помещении, – сказал Вронский, вставая. – Я попрошу другой столик.
– Нет, не надо. Все в порядке. Мне здесь нравится. И Лилли Лэнгтри молодец, что добилась того, чего хотела. Но я просто… – Анна умолкла.
Вронский потянулся через стол и взял Анну за руку.
– Скажи, чего ты хочешь. Я сделаю все, что сделает тебя счастливой.
От его прикосновения Анна вспыхнула. Обед в приватном кабинете был допустим, но держаться за руки – явный перебор. Она высвободила свою ладонь.
– Я счастлива, – проговорила она. – Счастлива, что Джон Сноу получил второе место. И очень приятно, что есть, с кем это отпраздновать.
Она уже хотела добавить, что отец посетил бы вместе с ней «Кинс», если бы мог, но внезапно в кабинет вошел официант, мужчина настолько же высокий, насколько метрдотель был низеньким, и настолько же угрюмый, насколько тот был приветлив. Анна решила подождать, чтоб отблагодарить Вронского за его валентинки позже, а закончилось это тем, что молодые люди вспомнили всех домашних животных, каких только знали. Граф оказался искусным рассказчиком и точно, хоть и не особо почтительно, подражал голосу матери.
Его лучшая история была о том, как старшая сестра поручила брату Кириллу присматривать за одной из комнатных собачек Женевьевы, которую парень умудрился выпустить погулять в итальянском аэропорту. Они вдвоем обыскали все вокруг, отчаянно пытаясь найти, и обнаружили ее лишь за несколько минут до посадки в самолет. По крайней мере, они так думали. После взлета они поняли, что забрали не ту собаку.
– А как же вы догадались? – спросила Анна. Ее лицо раскраснелось от смеха.
– Собачка подняла заднюю лапу и помочилась на ботинок мужчины, который сидел в соседнем проходе. Видишь ли, любимицу моей матери звали Петунья. Она же была сукой!
В свою очередь Анна поделилась историей о том, как полюбила ньюфаундлендов, а затем поведала, как в детстве пообещала себе завести собаку, которая будет участвовать в выставке Вестминстерского клуба.
– В таком случае выпьем за то, что ты уже совсем взрослая, – сказал Вронский, поднимая бокал сверкающего сидра.
Они весело чокнулись и перешли к следующему общему интересу – лошадям. В детстве Вронский много ездил верхом и, вполне возможно, их пути пересекались на фермах Стаугаса, когда они оба были детьми. Но в одиннадцать лет Граф впервые прокатился в Италии на мотобайке, и ни одна лошадиная сила уже не производила на него такое впечатление. С тех пор он больше не ездил верхом, хотя страсть к острым ощущениям превратила Алексея в поклонника лесных гонок в Охотничьем клубе Мэриленда. Анна ответила, что ее мало привлекает связанный с лошадьми риск, ей больше нравится общение с животными. У нее две лошади, и они наверняка гадали, не умерла ли их хозяйка, поскольку девушка не могла вспомнить, когда в последний раз уезжала от них на целую неделю.
– Я просто не понимаю, почему так быстро летит время, – призналась она и прибавила: – Теперь, когда с выставкой покончено, полагаю, я могу вернуться домой и погрузиться в привычную скучную рутину.
– Скучную? Ты? Очень сомневаюсь!
Анна улыбнулась и посмотрела ему в глаза.
– Возможно, ты судишь обо мне по себе, Алексей. Ведь ты – единственный из присутствующих здесь, кто живет захватывающей жизнью. Я уверена, что я гораздо менее интересна, чем многие девушки, с которыми ты обычно встречаешься.
Алексей усмехнулся и неловко заерзал в кресле, но, прежде чем он успел ответить, она склонилась и продолжила:
– Могу я спросить кое-что?
– Что угодно.
– Почему тебя называют Граф?
– Ты действительно хочешь знать? – уточнил он.
– Не знаю, хочу ли…
– Когда мы с Беа были совсем маленькими, у нее имелось пурпурное одеяльце, которое я завязывал на шею. Ее любимым цветом оказался желтый, и она постоянно носила желтое платье. Поэтому родители прозвали нас Большая Птица Беа и Граф.
– Значит, как в «Улице Сезам»?[44]
– Давай, смейся.
– Это очень мило. Но знаешь… – Анна умолкла, не желая повторять слухи.
– Все считают, что меня называют так потому, что я переспал с несчетным числом девушек. Я знаю и совершенно не беспокоюсь. Такая версия намного лучше правды.
– Только не для меня.
– Вот и хорошо, потому что ты – единственная, кому я про это рассказывал.
Анна была взволнована тем, что Вронский доверил ей нечто настолько личное, но в то же время встревожилась. Молодые люди словно очутились на перекрестке, и они оба тотчас это поняли. Они могли бы продолжать притворяться, будто непринужденно болтают за дружеской трапезой, рассказывая друг другу семейные истории, хотя основное блюдо в меню было иное: разговор о несомненной химии между ними.
Вронский охотно затронул бы эту тему, но у него не возникло ни малейшего желания обсуждать с Анной свою репутацию, а он не мог упоминать об одном, не затронув другого.
И вовсе не из страха, что Анна узнает обо всех девчонках, с которыми он встречался, обедал и пил вино до нее. Факт был общеизвестен, и Граф не сомневался, что она об этом слышала. Нет, он твердо чувствовал, что его прошлое больше не имеет значения. С тех пор как он встретил ее, он считал, что Анна – его единственное будущее, и никакая другая девушка не имеет для него значения. Каждый миг, проведенный с ней, походил на сон и сопровождался прекрасной, но смущающей потребностью чувствовать себя могущественным в ее глазах. Все в ней казалось ему захватывающим: как она скручивала салфетку, когда говорила, как прикрывала рот ладонью, когда слишком громко смеялась, как слегка склонялась к нему, когда он рассказывал занимательную историю.
Он был бессилен против всего этого.
– Я думал, что ты попросишь о том, чтобы ему вернули собаку, – тихо, но твердо проговорил Граф, а Анна заметно смутилась, и по ее лицу пробежала тень. – Тот бездомный с вокзала, – продолжил Вронский. – Он вывесил несколько объявлений о пропаже животного. Я увидел одно пару дней назад и хотел позвонить тебе. – Алексей полез во внутренний карман пиджака, вынул сложенный листок бумаги и передал его Анне через стол.
Девушка развернула его, обнаружив грубую самодельную листовку «Пропала собака» с нарисованным от руки угольной картинкой пса с большой квадратной мордой (он выглядел как помесь питбуля и ротвейлера). Собаку звали Бальбоа. Там не было никакого телефонного номера, лишь имя владельца, Джонсон, и Центральный вокзал в качестве адреса.
– Это собака, которую ты спас… в тот день, когда мы познакомились? – спросила Анна, с грустью вспоминая о том псе, который погиб под колесами поезда. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Алексеем, он кивнул.
– Она до сих пор у заводчика моей матери, – ответил Вронский. – Я водил ее к ветеринару, ее полностью обследовали. Я попросил сделать сканирование, чтоб убедиться, что у нее нет старых владельцев и идентификационного чипа. – Граф говорил таким тоном, что было сложно понять, как он относится к произошедшему, хотя голос юноши постепенно смягчался. – Забавно, что его зовут Бальбоа, потому что я называл его Роки.
Анна кивнула, но ее улыбка быстро увяла, она стала такой же серьезной, как Вронский.
– Итак, ты спрашиваешь, должны ли мы воссоединить собаку с владельцем? – Анна помолчала, задумавшись. – Мне нужно встретиться с ним. С тем человеком. Я не могу решить, пока не увижу его. Может, я попробую найти хозяина. – Анна сложила объявление, которое передал ей Алексей, и спрятала в сумочку, а затем вытащила бумажник.
– Эй! Эй! Ты что, хочешь сделать это прямо сейчас? – спросил Вронский, более чем удивленный решительностью Анны.
– Объявление о пропаже собаки – самое печальное, что я когда-либо видела. Владелец, должно быть, с ума сходит. Я бы чокнулась, если б один из моих питомцев пропал хотя бы на минуту. Я не знаю, как бы себя чувствовала через две недели. Представляешь, как он будет счастлив, когда получит свою собаку обратно? И если мы можем сделать так, чтоб у истории был счастливый конец, почему бы не начать осуществлять это в день любви?
Вронский нашел страстный порыв Анны пленительным, хотя ему хотелось, чтобы она была чуть более практична.
– Анна, все, что ты сейчас сказала, правда, но это не отменяет факта, что парень – бездомный. Не должны ли мы сперва подумать о благополучии пса? – спросил Вронский будто невзначай: он не хотел бросить вызов Анне, но стремился лучше понять ее.
– Алексей, большая часть людей не выбирает быть бездомными. Например, мои ньюфы скорее предпочтут быть со мной на улице, чем дома с кем-то другим. Но я также признаю, что я – сумасшедшая собачница, поэтому, возможно, я слишком тороплюсь. Слушай, я пойму, что делать, когда найду Джонсона.