Она лишь улыбнулась сарказму брата и сказала:
– Александр – хороший человек. Я нужна ему, и я счастлива быть рядом.
Стивен быстро напомнил ей, что Александр – не собака, и спросил, чего хочет она сама, на что она просто ответила, что парень ее обожает, и ей нравится, как легко складываются их отношения. Она рада, что ей не придется иметь дело с мелодраматическими свиданиями, на которые у нее нет ни времени, ни терпения. Александр был всем, о чем только могла мечтать девушка, к тому же ей помогало то, что родители одобряли ее выбор. Мало кому из парней отец мог бы доверить свою драгоценную дочь. Фактически, Александр, возможно, был единственным представителем мужского пола, достойным ее. В Корее социальный статус имел первостепенное значение, а отец Александра принадлежал к сливкам гринвичского общества.
Именно то, что родители придавали значение социальному статусу, больше всего раздражало Стивена.
– Двадцать седьмой путь, – сказал Вронский, вырвав Стивена из раздумий.
– Что? – переспросил Стивен.
– Их поезд прибывает сейчас.
Стивен кивнул и поспешил вслед за Вронским. Толпа, казалось, расступалась перед ним, пока Граф шагал к эскалатору в своем верблюжьем пальто «Бриони». Длинный кашемировый шарф «Том Форд» волочился по полу следом.
Анна К. сказала миссис Женевьеве Р., что она вернется, чтоб попрощаться как следует, но сейчас ей нужно выскочить и поискать своего брата Стивена.
– Прошу, запомните, если вашего сына тут нет, я буду счастлива отвезти вас домой. И если за нами вообще никто не придет, я справлюсь со всем сама.
Женевьеву редко когда удавалось впечатлить, но восхитительное юное создание сияло, как фейерверк.
– Совершенно верно, моя дорогая. Я и вправду верю, что мы, женщины, нужны мужчинам, дабы демонстрировать им их цели в жизни. Например, вовремя встретить женщину на вокзале.
Стоя в дверях вагона, Анна улыбнулась словам светской львицы. Она огляделась и наконец заметила брата. Она окликнула Стивена, но он не услышал, и потому она спустилась на платформу и помахала рукой, чтобы привлечь его внимание.
Граф Вронский первый заметил прелестную девушку: ее глаза, темные глубокие озера, сверкающие под невероятно длинными ресницами. Она была похожа на идеальную фарфоровую куклу, прямую и стройную в светло-сером кашемировом пальто «Макс Мара». Он также восхитился и тем, что она, в отличие от большинства девочек-подростков, не пользовалась косметикой. Пока он стоял и смотрел, Стивен сграбастал ее в медвежьи объятья. А, так это его младшая сестра?
Резкий стук заставил Графа отвлечься от пристального разглядывания девушки: мать махала ему рукой, для пущей убедительности стуча по окну тростью. Не имея иного выбора, он поспешил в вагон.
– Мама, дорогая, – приветствовал он родительницу, потому что именно это обращение Женевьева предпочитала слышать из уст любимого сына.
– Алексей, твой шарф. Он болтается по полу, словно хвост какого-то животного.
У матери-парижанки, гранд-дамы нью-йоркского общества, никогда не выбивался из прически хотя бы волосок, не говоря уже о непослушных шарфах. Граф быстро перекинул волочащийся конец через плечо и протянул руки, чтобы помочь ей встать: лодыжка женщины все еще была туго забинтована для надежности.
– Мама, тебе не стоило надевать каблуки.
– Дорогой, двухдюймовые[11] каблуки для меня – все равно что балетки, – пробормотала она, целуя красавца-сына в обе щеки.
– Хорошо, что вы нашли его, – раздался голос Анны, вошедшей в вагон, и волосы у Вронского на затылке встали дыбом: Граф заставил себя медленно обернуться, чтоб посмотреть на нее.
– Неужели моя мама сомневалась, что я приду? – спросил он, сверкая глазами.
Анна поняла, что краснеет, но не от смущения, а потому, что была поражена тем, как красив Вронский: со своими светло-пепельными (или даже белокурыми) локонами, ниспадающими на лицо, он походил на звезду экрана. Но дело было не только в привлекательности – он источал уверенность, которую можно сравнить лишь с магнетизмом короля джунглей. Анна не сомневалась, что на лице ее отразилось удивление от того, как восприимчива она оказалась к обаянию Графа.
– Ни секунды. Скорее я переживала, что брат может меня не встретить.
– Анна, прошу, познакомься с моим сыном Алексеем или Алексом, как он предпочитает себя называть. Алексей, эта замечательная юная леди была столь добра, что всю дорогу развлекала меня – старую даму. Она особенная, – сказала миссис Р.
Анна протянула руку, чтобы пожать уже протянутую и раскрытую ладонь Вронского.
– Приятно познакомиться, Алексей, твоя матушка столько рассказывала о тебе, что мне кажется, мы уже знакомы.
Вронский застонал.
– Верь лишь всему плохому обо мне. Мама часто примеряет на меня нимб, которого я не достоин.
Прежде чем Анна успела ответить, вмешалась Женевьева.
– Чушь. Ты – самый завидный холостяк в городе. Так жаль, что Анна встречается с Г. С., иначе я б настояла, чтоб ты немедленно просил ее руки.
Услышав, как Женевьева назвала Александра, Анна и Алексей украдкой обменялись улыбками, уверенные в одном: она и понятия не имеет о том, что Г. С. расшифровывается не только как Гринвичский Старик, но и как Старый Гангстер. Мать Вронского, как всегда, неслась вперед.
– Мы рассказывали друг другу о наших любимцах: о моих детках и об ее четвероногих питомцах. Анна – опытная наездница, а на следующей неделе две ее породистые собаки отправятся на выставку Вестминстерского клуба.
Смущенная похвалой Анна быстро поправила ее:
– Я не повезу их сама, эта честь достанется моим помощникам, Ли Энн и Али.
– Но это правда, кстати, и я предпочитаю компанию животных людям.
Пока они говорили, Вронский, едва слушая, изучал лицо Анны. Она действительно оказалась самой потрясающей девушкой, которую он когда-либо видел, изумительной смесью евразийской красоты: миндалевидные глаза и гладкие блестящие черные волосы в сочетании с высокими скулами и идеальным острым, чуть вздернутым англо-саксонским носом.
Беседа внезапно оборвалась: на перроне вдруг поднялась суматоха. Послышались крики, люди побежали мимо окон.
– Ждите здесь, я посмотрю, что стряслось, – сказал Вронский.
Анна кивнула, подошла к матери Вронского и помогла ей сесть.
Он вернулся через несколько минут в сопровождении Стивена, сообщив, что теперь они могут спокойно идти. Анна спросила, что случилось, но парни переглянулись и промолчали.
– Скажите мне. Я хочу знать, – потребовала Анна.
Вронский скорбно пояснил, что поводом к суматохе стал бездомный. У мужчины было две собаки, и он утверждал, что одна из них вырвалась у него из рук и попала под поезд. Анна ахнула, услышав трагическую новость.
– Наш поезд? О боже, неужели это правда? – Глаза ее наполнились слезами, когда Вронский, вынужденный, несмотря на реакцию Анны, оставаться честным, подтвердил страшную правду.
– Боюсь, что так.
– Как ужасно! – вскричала Анна, не заботясь о том, чтоб смахнуть слезы. Она почувствовала, как внутри у нее все переворачивается. «Это дурное предзнаменование», – подумала она.
Все четверо спустились на платформу, направившись к эскалатору. Анна обернулась и увидела на месте происшествия двух полицейских, один из которых надевал наручники на воющего бездомного. Анна остановилась.
– Почему его арестовывают?
Стивен объяснил, что во время переполоха бедолага толкнул кондуктора. Затем он обнял сестру, пытаясь завлечь ее на эскалатор, но она застыла на месте.
– Но как же другая собака? Разве ты не сказал, что их две? Что с ней стало? – Анна отстранилась от Стивена и хотела вернуться к поезду, но Вронский протянул руку и мягко остановил девушку.
– Нет, не надо. Я прослежу, чтоб о собаке позаботились. Отвезете мою матушку домой?
Анна встретилась взглядом с Вронским, и ее охватило огромное облегчение.
– Спасибо. Как мило с твоей стороны. Конечно, мы отвезем твою маму домой.
Во время разговора Женевьева хранила молчание, гордясь, что сын сделал правильный шаг, но понимая, что благородный поступок он совершает скорее ради девушки, а не ради собаки. В поезде мать много похвалялась тем, как ее Алексей проводит время – романтически и не очень, – и Анна уже была впечатлена, но это деяние было выше всяких похвал. Какой шестнадцатилетний мальчишка мог похвастаться столь героической доброжелательностью, свидетелем которой она только что стала? Как будто боль Анны передалась и ему.
В этот момент Женевьеве показалось, что кристально-голубые глаза Алексея разглядели тайное «я» Анны, что было смешно: ведь разве такое возможно, если молодые люди познакомились всего несколько минут назад?
На катке Уоллмен Дастин без труда вычислил Кимми среди кружащихся фигуристов. Она была одета в темно-фиолетовую куртку из искусственного меха и в такие же наушники, и, хотя ее колено еще не было вполне разработано, она все равно оставалась лучшей на льду. Она двигалась с такой грацией и непринужденностью, что Дастин не мог отвести от девушки глаз, и он смутился, когда понял, что затаил дыхание, пока наблюдал за ней. Он подошел к бортику, не зная, как привлечь ее внимание, и в итоге решил, что окликнет Кимми, когда она в следующий раз будет проезжать мимо. Но она трижды проносилась рядом, и трижды он не мог вымолвить ни слова, глядя на ее прекрасное лицо.
В конце концов два школьника на хоккейных коньках, игравшие друг с другом, столкнулись с несколькими новичками, и какой-то маленький мальчик упал животом на лед, да так сильно, что его (одетого в синий комбинезончик «Патагония») развернуло прямо перед Кимми на семьсот двадцать градусов.
– Осторожно, Кимми! – голос Дастина прозвучал так встревоженно, что на него оглянулось несколько человек, включая и младшую сестру Лолли.
Одним прыжком Кимми остановилась в дюйме от упавшего мальчика. Она наклонилась, помогла малышу подняться и отвела ребенка к родителям. Пока Дастин наблюдал за искренним проявлением доброты, он почувствовал, как грудь его сжалась… и невольно задался вопросом, известны ли случаи смерти подростков от сердечных приступов.