лишь слегка увлажняемой во время прилива; вскоре, однако, северный ветер исозвездие равноденствия, от которого особенно сильно вздувается Океан,обрушились на войско тяжелыми ударами. И земля была залита: море, берег, поля —все стало одинаковым с виду, и нельзя было отличить трясину от твердой земли,мелководье от глубокой пучины. Воинов опрокидывают волны, поглощают водовороты;лошади, грузы, трупы плавают между ними и преграждают им путь. Перемешиваютсямежду собою манипулы; воины бредут в воде то по грудь, то по шею и порою, когдатеряют дно под ногами, отрываются друг от друга или тонут. Ни крики, нивзаимные ободрения не помогают против набегающих волн; исчезло различие междупроворным и вялым, рассудительным и неразумным, между предусмотрительностью ислучайностью: все с одинаковой яростью сокрушается волнами. Наконец, Вителлий,добравшись до более высокого места, вывел туда свое войско. Ночевали безнеобходимой утвари, без огня, многие раздетые и израненные, едва ли не болеежалкие, нежели те, кто окружен врагом: ибо там смерть по крайней мере почетна,тогда как здесь их ожидала лишь бесславная гибель. Рассвет возвратил им сушу, иони дошли до реки[101], куда с флотомнаправился Цезарь. Легионы были посажены на суда, между тем как распространилсяслух, что они утонули: и никто не верил в их спасение, пока люди не увиделисвоими глазами Цезаря и вернувшееся с ним войско.
71. Между тем Стертиний, высланный навстречупожелавшему передаться нам Сегимеру, брату Сегеста, доставил его вместе ссыном[102] в город убиев. Обоим было данопрощение; Сегимеру — легко, сыну — после некоторых колебаний, так как говорилио том, что он глумился над трупом Квинтилия Вара. Галлия, Испания и Италия,соревнуясь друг с другом в усердии, предлагали в возмещение понесенных войскомпотерь оружие, лошадей, золото — что кому было сподручнее. Похвалив их рвение,Германик принял только оружие и лошадей, необходимых ему для военных действий,а воинам помог из собственных средств. И для того чтобы смягчить в нихвоспоминание о пережитом бедствии еще и ласковым обращением, он обходит раненыхи каждого из них превозносит за его подвиги; осматривая их раны, он укрепляет вних, — в ком ободрением, в ком обещанием славы, во всех — беседою и заботами, —чувство преданности к нему и боевой дух.
72. В этом году Авлу Цецине, Луцию Апронию и Гаю Силиюприсуждаются триумфальные знаки отличия за деяния, совершенные ими вместе сГермаником. Тиберий отклонил титул отца отечества, который ему не разпредлагался народом; несмотря на принятое сенатом решение, он не позволилприсягнуть на верность его распоряжениям[103], повторяя, что все человеческое непрочно и что чем вышеон вознесется, тем более скользким будет его положение. Это, однако, не внушилодоверия к его гражданским чувствам. Ибо он уже восстановил закон об оскорблениивеличия[104], который, нося в былое времято же название, преследовал совершенно другое: он был направлен лишь противтех, кто причинял ущерб войску предательством, гражданскому единству — смутамии, наконец, величию римского народа — дурным управлением государством;осуждались дела, слова не влекли за собой наказания. Первым, кто на основанииэтого закона повел дознание о злонамеренных сочинениях, был Август, возмущенныйдерзостью, с какою Кассий Север порочил знатных мужчин и женщин в своих наглыхписаниях; а затем и Тиберий, когда претор Помпей Макр обратился к нему свопросом, не возобновить ли дела об оскорблении величия, ответил, что законыдолжны быть неукоснительно соблюдаемы. И его также раздражилираспространявшиеся неизвестными сочинителями стихи о его жестокости инадменности и неладах с матерью.
73. Тут будет, пожалуй, нелишним рассказать о первыхобвинениях подобного рода, испытанных на незначительных римских всадникахФалании и Рубрии, чтобы стало понятно, с чего пошло это наитягчайшее зло, скаким искусством Тиберий дал ему возможность неприметно пустить ростки, какзатем оно было подавлено, как в дальнейшем вспыхнуло с новою силой и, наконец,заразило решительно все. Фаланию обвинитель вменял в преступление принятие им вчисло блюстителей культа Августа, — которые были во всех домах, на положениижреческих коллегий, — некоего мима Кассия, известного телесным непотребством, иеще то, что, продав сад, он уступил вместе с ним в собственность покупателю истатую Августа. Рубрий обвинялся в том, что клятвопреступлением оскорбилсвятыню Августа. Когда это стало известно Тиберию, он написал консулам, что егоотец признан небожителем не для того, чтобы это воздаваемое ему почитание былообращено на погибель гражданам; лицедей Кассий вместе со своими товарищами поремеслу постоянно принимает участие в зрелищах, посвящаемых его, Тиберия,матерью памяти Августа; если статуи Августа, как и другие изображения богов,при сделках на дома и сады переходят вместе с ними во владение покупателей, тоэто не является святотатством; на нарушение клятвы нужно смотреть так же, какесли бы был обманут Юпитер: оскорбление богов — забота самих богов.
74. Немного спустя претора Вифинии Грания Марцелла[105] обвинил в оскорблении величия егоквестор Цепион Криспин, заявление которого было поддержано и Романом Гиспоном.Этот Криспин первым вступил на жизненный путь, который впоследствии сделалиобычным тяжелые времена и человеческое бесстыдство. Нищий, безвестный,неугомонный, пока при помощи лживых наветов, питавших жестокость принцепса, невтерся к нему в доверие, он стал опасен для самых выдающихся людей государстваи, сделавшись могущественным у одного и ненавистным для всех, подал пример,последовав которому многие, превратившись из бедняков в богачей и изпрезираемых во внушающих страх, приуготовили гибель другим, а под конец и самимсебе. Что до Марцелла, то его он изобличал в поносных речах против Тиберия —неотвратимое обвинение, так как, выбрав из характера Тиберия самое мерзкое,обвинитель передавал это как слова обвиняемого. И так как все, о чем онговорил, было правдой, казалось правдой и то, что это было сказано обвиняемым.К этому Гиспон добавил, что свою собственную статую Марцелл поставил у себя вдоме выше, чем статуи Цезарей, и что, отбив у другой статуи голову Августа, онзаменил ее головою с лицом Тиберия. Выслушав это, Тиберий до того распалился,что, нарушив обычное для него молчание, заявил, что по этому делу открытоподаст свое мнение, подкрепив его клятвою, чтобы побудить и остальных поступитьтак же, как он. Но тогда еще сохранялись следы умиравшей свободы. И Гней Пизонна это сказал: «Когда же, Цезарь, намерен ты высказаться? Если первым, ябуду знать, чему следовать; если последним, то опасаюсь, как бы, помиможелания, я не разошелся с тобой во мнении». Смущенный словами Пизона и тембольше раскаиваясь в своей горячности, чем неожиданнее она была для негосамого, он позволил снять с подсудимого обвинение в оскорблении величия; разбордела о вымогательстве был поручен рекуператорам[106].
75. Не довольствуясь дознаниями в сенате, онприсутствовал и в обыкновенных судах, сидя в углу трибунала, чтобы не сгонятьпретора с курульного кресла; и в его присутствии было принято немало решенийвопреки проискам и ходатайствам власть имущих. Однако, способствуя торжествусправедливости, он тем самым ущемлял свободу. Так, например, сенатор АврелийПий, жалуясь, что прокладка проезжей дороги и постройка водопровода расшатали ипривели в негодное состояние его дом, обратился к сенату за вспомоществованием.Преторы казначейства ответили на его просьбу отказом, и тогда Цезарь пришел емуна помощь и оплатил Аврелию стоимость его дома, желая, чтобы все выплаты изказны производились по-честному; эту добродетель, утратив все остальные, онсохранял в течение долгого времени. Бывшему претору Проперцию Целеру,просившему о своем исключении ввиду бедности из сенаторского сословия, он выдалмиллион сестерциев, убедившись, что нужда была унаследована им от отца. Однако,когда другие попытались добиться того же, Тиберий велел им представить сенатудоказательства своей недостаточности: из желания быть суровым он проявлялчерствость и в том, что делал по справедливости. По этой причине прочиепредпочли молчание и нужду признанию в ней и благодеяниям.
76. В том же году из-за непрерывных дождей Тибр вышелиз берегов и затопил низкие части Рима; после спада воды обрушилось многопостроек, и под ними погибли люди. По этому поводу Азиний Галл предложилобратиться к Сивиллиным книгам[107].Тиберий, одинаково боявшийся гласности как в относящемся к воле богов, так и вделах человеческих, воспротивился этому, и изыскать средства к обузданиюсвоенравной реки было поручено Атею Капитону и Луцию Аррунцию. Было решеноосвободить на время от проконсульской власти и передать в управление ЦезарюАхайю и Македонию, просивших облегчить им бремя налогов[108]. Распоряжаясь на гладиаторских играх, даваемых им отимени его брата Германика и своего собственного, Друз слишком открытонаслаждался при виде крови, хотя и низменной; это ужаснуло, как говорили,простой народ и вынудило отца выразить ему свое порицание[109]. Почему Тиберий воздержался от этого зрелища,объясняли по-разному; одни — тем, что сборища внушали ему отвращение, некоторые— прирожденной ему угрюмостью и боязнью сравнения с Августом, который на такихпредставлениях неизменно выказывал снисходительность и благожелательность[110]. Не думаю, чтобы он умышленнопредоставил сыну возможность обнаружить перед всеми свою жестокость и навлечьна себя неприязнь народа, хотя было высказано и это мнение.