того же для прислуживавших на пиршестве. Но судьи по разным причинам осталисьнеумолимы: Цезарь — так как провинция была ввергнута в междоусобную распрю,сенат — так как никогда не был до конца убежден, что Германик не погиб отковарства[13] … требуя то, что писали,чему Тиберий воспротивился не меньше Пизона. Между тем в народе, собравшемсяперед курией, слышались выкрики, что они не выпустят из своих рук Пизона, еслион выйдет из сената оправданным. И толпа потащила статуи Пизона к Гемониям[14] и разбила бы их, если бы поприказанию принцепса их не спасли и не водворили на прежние места. Затем Пизонапоместили на носилки, и в сопровождении трибуна преторианской когорты он былдоставлен к себе, что вызвало в народе противоречивые толки, так как однисчитали, что трибун приставлен к нему, чтобы охранять его жизнь, а другие —чтобы предать смерти.
15. Планцину окружала такая же ненависть, но онарасполагала могущественной поддержкой, и поэтому было неясно, насколько поотношению к ней Цезарь располагает свободой действий. Пока по делу Пизона можнобыло надеяться на благополучный исход, она не раз заявляла, что не расстанетсяс ним, какая бы участь его ни постигла, и если так повелит судьба, пойдет с нимна смерть. Но добившись тайным заступничеством Августы прощения, она началапонемногу отдаляться от мужа и защищать себя обособленно от него. Увидев в этомверное предвестие гибели, подсудимый стал сомневаться, продолжать ли ему борьбуза свое оправдание, но, вняв настояниям сыновей, укрепился духом и явился всенат. Стойко вынеся возобновившиеся обвинения, угрозы сенаторов, всеобщуювраждебность и озлобление, он ничем не был так устрашен, как видом Тиберия,который, не выказывая ни гнева, ни сострадания, упрямо замкнулся в себе, чтобыне дать обнаружиться ни малейшему проявлению чувства. Возвратившись домой,Пизон некоторое время что-то писал, как бы набрасывая, что он скажет взащитительной речи, и, запечатав, вручил написанное вольноотпущеннику. Затем онуделил обычное время трапезе и отдыху. Поздней ночью, после того как жена вышлаиз его спальни, он велел запереть двери, и, когда забрезжил утренний свет, егонашли с пронзенным горлом, а на полу лежал меч.
16. Припоминаю, что слышал от стариков, будто в руках уПизона не раз видели памятную записку, которую он так и не предал гласности, нодрузья его говорили, что в ней приводились письма Тиберия и его указания,касавшиеся Германика, и что Пизон готовился предъявить их сенаторам и обличитьпринцепса, но был обманут Сеяном, надававшим ему лживые обещания; говорили и отом, что он умер не по своей воле, но от руки подосланного убийцы. Не решаясьутверждать ни того, ни другого, я, тем не менее, не счел себя вправе умолчать орассказах тех, кто дожил до нашей юности. Цезарь, придав лицу печальноевыражение, жаловался в сенате, что смертью такого рода хотели вызвать противнего ненависть…[15] и принялсядопытываться, как Пизон провел последний день и последнюю ночь. И после тогокак тот, кого он расспрашивал, ответил ему по большей части благоразумно иосторожно, а кое в чем и не очень обдуманно, он оглашает письмо Пизона,составленное приблизительно в таких выражениях: «Сломленный заговором врагов иненавистью за якобы совершенное мной преступление и бессильный восстановитьистину и тем самым доказать мою невиновность, я призываю в свидетелибессмертных богов, что вплоть до последнего моего вздоха, Цезарь, я былнеизменно верен тебе и не менее предан твоей матери; и я умоляю вас,позаботьтесь о моих детях, из которых Гней Пизон решительно не причастен к моимпоступкам, какими бы они ни были, так как все это время был в Риме, а МаркПизон убеждал меня не возвращаться в Сирию. И насколько было бы лучше, если б яуступил юноше сыну, чем он — старику отцу! Тем настоятельнее прошу вас избавитьего, ни в чем не повинного, от кары за мои заблуждения. В памятьсорокапятилетнего повиновения, в память нашего совместного пребыванияконсулами, ценимый некогда твоим отцом, божественным Августом, и твой друг,который никогда больше ни о чем тебя не попросит, прошу о спасении моегонесчастного сына». О Планцине он не добавил ни слова.
17. После этого Тиберий снял с молодого человека[16] вину за участие в междоусобной борьбе,оправдывая его приказом отца, которому сын не мог не повиноваться; одновременноон выразил сожаление об участи столь знатной семьи и даже о печальном концесамого Пизона, сколько бы он его ни заслужил. В защиту Планцины он говорил счувством неловкости и сознанием постыдности своего выступления, и притомсославшись на просьбу матери, о которой честные люди отзывались в разговорахмежду собой со все возраставшим негодованием. Итак, бабке позволительноблаговолить к той, чьими происками умерщвлен ее внук, видеться с ней, укрыватьее от сената! И одному Германику было отказано в том, что обеспечиваетсязаконом всякому гражданину! Цезаря оплакивали Вителлий с Веранием, а Планцинувызволили принцепс с Августой! И теперь ей только и остается, что обратить своияды и столь успешно испытанные козни против Агриппины, против ее детей инасытить кровью несчастнейшего семейства превосходную бабку и дядю! Этомуподобию судебного разбирательства было отдано два заседания, причем Тиберийнастойчиво побуждал сыновей Пизона отстаивать невиновность матери. Но так какобвинители и свидетели непрерывно выступали один за другим и никто их неоспаривал, Планцина, в конце концов, стала вызывать скорее жалость, чемненависть. Приглашенный первым высказать свое мнение консул Аврелий Котта (ибо,когда по делу докладывал Цезарь, магистраты также привлекались к выполнениюэтой обязанности)[17] предложил: выскоблитьиз фастов имя Пизона, часть его имущества конфисковать, часть — передать егосыну Гнею Пизону, которому, однако, надлежит сменить личное имя[18]; Марка Пизона лишить сенаторскогодостоинства и, выдав ему пять миллионов сестерциев, выслать из Рима сроком надесять лет; Планцину, по просьбе Августы, от наказания освободить.
18. Многое в этом приговоре было смягчено принцепсом:он признал неуместным изымать из фастов имя Пизона, раз в них сохраняются именаМарка Антония, пошедшего войной на отечество, и Юла Антония, нанесшегооскорбление дому Августа. Больше того, он избавил от бесчестья Марка Пизона иотдал ему оставшееся от отца имущество, как всегда щепетильный, о чем я уженеоднократно упоминал, во всем, касавшемся денег, а на этот раз к тому же болееснисходительный, так как стыдился, что Планцина осталась безнаказанной. Он жеотклонил предложение Валерия Мессалина — установить золотую статую в храмеМарса Мстителя, и Цецины Севера — воздвигнуть жертвенник Мщению[19], заявив, что подобным образом отмечаютсяпобеды над внешним врагом, а домашние неурядицы следует таить под покровомпечали. Тогда Мессалин предложил принести благодарность Тиберию, Августе.Антонии, Агриппине и Друзу, воздавшим возмездие за Германика, причем он неупомянул Клавдия. И Луций Аспренат перед всем сенатом спросил Мессалина,умышленно ли он его пропустил, после чего имя Клавдия было, наконец, внесено вэтот перечень. Чем больше я размышляю о недавнем или давно минувшем, тем большераскрывается предо мной, всегда и во всем, суетность дел человеческих. Ибомолва, надежды и почитание предвещали власть скорее всем прочим, чем тому, комусудьба определила стать принцепсом и кого она держала в тени.
19. Спустя несколько дней Цезарь внес предложение одаровании сенатом жреческих званий Вителлию, Веранию и Сервею. ПообещавФульцинию поддержать его своим голосом на выборах магистратов, он вместе с темпреподал ему совет удерживать свое красноречие от излишней порывистости. Наэтом закончилось дело о покарании виновных в смерти Германика, о которой нетолько среди современников, но и в позднейшее время ходили самые разнообразныеслухи. Так большие события всегда остаются загадочными, ибо одни, что бы им нидовелось слышать, принимают это за достоверное, тогда как другие считают истинувымыслом, а потомство еще больше преувеличивает и то и другое. Между тем Друз,покинув Рим, чтобы возобновить ауспиции[20], вступил в него вскоре как триумфатор. Спустя несколькодней скончалась его мать Випсания, единственная из детей Агриппы, умершая своейсмертью, ибо все остальные были умерщвлены, — кто явно оружием, кто, по общемумнению, — ядом и голодом[21].
20. В том же году Такфаринат, предыдущим летом, как яуказывал, разбитый Камиллом, возобновив войну в Африке, сперва совершаетбеспорядочные набеги, вследствие его стремительности оставшиеся безнаказанными,а затем принимается истреблять деревни, увозя с собою большую добычу, и,наконец, невдалеке от реки Пагида окружает когорту римлян. Начальствовал надукреплением Декрий, усердный и закаленный в походах воин, смотревший на этуосаду как на бесчестье. Решив дать бой на открытом месте, он обратился сувещанием к своим воинам и построил их перед лагерем. При первом же натискенеприятеля когорта была рассеяна, и он, осыпаемый дротиками и стрелами,бросается наперерез бегущим и накидывается на значконосцев, браня их за то, чторимские воины показали тыл беспорядочным толпам и дезертирам; получив вскорезатем несколько ран, он устремляется, несмотря на пробитый глаз, навстречуврагу и не перестает драться, пока, покинутый своими, не падает мертвым.
21. Узнав об этом, Луций Апроний (ибо он сменил Камиллав должности проконсула), встревоженный не столько добытой врагами славой,сколько позором своих, прибегает к применявшемуся в те времена крайне редкостаринному наказанию: отобрав жеребьевкой каждого десятого из осрамившей себя