одному поручалось напасть на грабителей, а другому — на римский лагерь, и непотому, чтобы они надеялись им овладеть, но чтобы всякий, отвлеченный криками извоном оружия, думал только о своей безопасности и не слышал шума второгосражения. Стремясь создать еще большее замешательство, они избрали ночноевремя. Бросившиеся на лагерный вал были легко отбиты, но служившие у насвспомогательные отряды фракийцев, устрашенные внезапностью нападения, когдавоины частью спали у укреплений, а большинство бродило за их пределами, былиперебиты с тем большею беспощадностью, что враги видели в них перебежчиков ипредателей, поднявших оружие, чтобы поработить самих себя и отечество.
49. На следующий день Сабин выстроил свое войско вудобном месте на случай, если варвары, ободренные ночной удачей, осмелятся насражение. Но так как они не вышли ни из своего укрепления, ни с прилегавших кнему возвышенностей, он приступает к осаде, воспользовавшись тем, чтовозведение осадных сооружений уже было начато; связав их между собой рвом счастоколом, он замыкает отовсюду пространство на четыре тысячи шагов вокружности и, постепенно продвигая вперед осадные работы, еще теснее сжимаеткольцо вокруг неприятеля, с тем чтобы отрезать его от воды и подножного кормадля лошадей и скота; и, наконец, сооружается насыпь, откуда уже с близкогорасстояния можно было метать во врага камни, копья и горящие головни. Но ничтотак не мучило осажденных, как жажда, ибо огромное количество как боеспособных,так и небоеспособных должно было пользоваться только одним источником; к томуже издыхали от бескормицы лошади и быки, по обыкновению варваров находившиесявместе с ними внутри крепостной ограды; тут же лежали трупы людей, умерших отран или от жажды; все было полно тлением, смрадом, заразой.
50. Ко всем трудностям прибавилось еще величайшеебедствие — разногласия: одни были готовы сдаться, другие предпочитали этомусмерть и намеревались поразить друг друга; были и такие, кто убеждал непогибать, не отомстив за себя, и решиться на вылазку. Столь противоположныхмнений придерживались не только в толпе рядовых воинов, но и среди вождей; так,Динис, достигший глубокой старости и благодаря длительному общению с римлянамизнавший и их мощь, и их милосердие, утверждая, что нужно сложить оружие и чтоэто единственный выход для побежденных, первый, с женой и детьми, отдался вовласть победителя; за ним последовали и те, кто по возрасту или полу не могбиться с врагом, и те, кто ценил жизнь дороже славы. Молодежь разделилась,частью примкнув к Тарсе, частью к Туресу. И тот и другой решили не расставатьсяживыми со свободою, но Тарса призывал к быстрой развязке, к тому, чтобы разомпокончить с надеждою и страхом, и подал пример остальным, пронзив грудь мечом;и было немало сделавших то же. Турес же со своим отрядом дожидался наступлениятемноты, что не осталось тайной для римского полководца, который поэтому усилилпередовые позиции более многочисленными отрядами. Надвинулась ночь с жестокойгрозой, оглашаемая к тому же дикими криками, по временам сменявшимися полнымбезмолвием, что вселяло в осаждавших тревогу пред неизвестностью. Сабин сталобходить своих воинов, убеждая их не поддаваться на уловки врагов, не обращатьвнимания ни на загадочный гул, ни на обманчивую тишину, но каждому бестрепетноисполнять свой долг и не метать понапрасну оружия.
51. Между тем варвары, налетая толпами, то осыпают валкамнями, обожженными кольями, стволами срубленных деревьев, то закидывают рвывалежником, связками хвороста и мертвыми телами; иные подносят к нашимукреплениям заранее изготовленные мостки и лестницы, хватаются за частокол навалу, рушат его и дерутся врукопашную с обороняющимися римлянами. Наши воинымечут в них дротики, сталкивают щитами, поражают тяжелыми осадными копьями,сбивают сбрасываемыми на них каменными глыбами. Римлян воодушевляют надежда,порожденная уже одержанною над тем же врагом победою[44], и боязнь тем большего бесчестья, если их одолеют,варваров — сознание, что это последняя попытка спастись, а многих из них к томуже — и находящиеся позади них жены и матери и их жалобные стенания. В однихночь вселяет отвагу, в других, — страх; удары наносятся наудачу, раны —внезапно; невозможность отличить своих от врагов и горные ущелья, доносящие стыла отзвуки голосов сражающихся, привели наших в такое смятение, что несколькоукреплений было оставлено римлянами, решившими, что неприятель прорвался завал. Но враги, кроме отдельных воинов, за него не проникли; всех остальных,после того как самые доблестные были сброшены с вала или изранены, уже нарассвете наши прогнали на вершину горы, к тому месту, где было расположеноукрепление, и там, наконец, принудили их сложить оружие. Ближние селенияизъявили покорность по доброй воле своих обитателей; прочие не были взятыприступом или осадою лишь потому, что в Гемских горах началась ранняя и суроваязима.
52. А в Риме, в доме принцепса, продолжались волнения ираздоры. Первым в ряду выпадов с целью погубить Агриппину было привлечение ксуду ее двоюродной сестры Клавдии Пульхры по обвинению, предъявленному ДомициемАфром. Этот Афр, недавно закончивший срок преторских полномочий, не занимавшийвидного положения, но жаждавший известности и ради нее готовый на любоепреступление, обвинил Пульхру в развратном образе жизни, в прелюбодеянии сФурнием, а также в ворожбе и злоумышлениях против принцепса. Агриппина, всегдагорячая и несдержанная, а тогда к тому же взволнованная грозной опасностью,нависшей над ее родственницей, отправляется к Тиберию и застает его запринесением жертвы отцу. При виде этого она вскипела и сказала ему, что неподобает одному и тому же человеку заниматься закланием жертв божественномуАвгусту и преследованием его потомков. Не в немые изваяния вселился егобожественный дух: она — его действительное и живое подобие, порожденноебожественной кровью, и она понимает свою обреченность и облачается в скорбныеодежды. Незачем прикрываться именем Пульхры; ведь единственная причина еепреследования заключается в том, что она неразумно избрала Агриппину предметомсвоего преклонения, забыв о печальной участи, постигшей по той же причинеСозию. Слова, которые пришлось выслушать от нее Тиберию, вызвали его скрытнуюдушу на редкую для него откровенность, и, схватив Агриппину за руку, онпредостерег ее греческим стихом, гласившим, что она гневается, потому что нецарствует. Пульхра и Фурний были осуждены. А Афр был причислен молвою кпервостепенным ораторам, так как проявил в этом деле свои дарования и самЦезарь сказал, что ему свойственно прирожденное красноречие. В дальнейшем,выступая обвинителем или защитником подсудимых, он добыл себе славу, болееблагоприятную для его красноречия, чем для нравов, но в глубокой старостикрасноречие Афра значительно потускнело, так как при поблекшем уме он удержалнеумение сохранять молчание.
53. А Агриппина, упорная в гневе и к тому же занемогшаятелесным недугом, когда ее навестил Тиберий, сначала долго плакала молча, апотом принялась осыпать его упреками и просить: пусть он облегчит ееодиночество, пусть даст ей мужа; она еще молода и во цвете лет, и дляпорядочной женщины нет утешения иначе, как в браке; найдутся в государстве…[45] которые не сочтут для себя зазорнымвзять супругу Германика вместе с его детьми. Но Цезарь, понимая, какимипоследствиями удовлетворение ее просьбы чревато для государства, и вместе с темне желая выказать ни неудовольствия, ни своих опасений, покинул ее, так и недав ответа, сколько она на нем ни настаивала. Об этом случае, не упомянутомсоставителями анналов, я узнал из записок Агриппины-дочери, в которых матьпринцепса Нерона рассказала потомкам о своей жизни и о судьбе своихблизких.
54. И Сеян нанес ей, погруженной в печаль и забывшей освоих опасениях, новый, еще глубже поразивший ее удар, подослав к ней мнимыхдоброжелателей, дабы те под личиною дружбы предупредили ее, что для нееизготовлен яд и что ей следует избегать яств, предлагаемых ей у свекра[46]. И вот, не умея притворяться, Агриппина,когда ей пришлось возлежать за столом возле принцепса, хмурая и молчаливая, непритронулась ни к одному кушанью; это заметил Тиберий, случайно или, бытьможет, потому, что о чем-то слышал, и, желая ее испытать, похвалил поставленныепред ним плоды и собственноручно протянул их невестке. Это еще больше усилилоподозрения Агриппины, и она, не отведав плодов, передала их рабам. Тиберий непроронил ни слова, но, обратившись к матери, сказал, что не удивительно, еслион примет суровые меры по отношению к той, которая обвиняет его в намерении ееотравить. Отсюда пошел слух, что Агриппине готовится гибель, но император нерешается сделать это открыто и для ее умерщвления изыскиваются тайныеспособы.
55. Чтобы отвлечь от себя эти толки, Цезарь стал частобывать в сенате ив течение многих дней слушал представителей Азии, споривших, вкаком городе возвести ему храм. Состязались одиннадцать городов, с одинаковоюнастойчивостью, но не с равными основаниями. Все они опирались на сходныедоводы, ссылаясь на свое древнее происхождение, на преданность римскому народув войнах с Персеем, Аристоником и другими царями[47]. Но Гипепа, Тралла и вместе с ними Лаодикея и Магнесиясразу же были отвергнуты, как города незначительные. И даже жители Илиона,заявившие, что Троя — мать Рима, не располагали ничем, кроме издревлеутвердившейся за их городом славы. Некоторые колебания возникли по поводуГаликарнаса, так как его жители утверждали, что за тысячу двести лет их жилищани разу не сотрясались от подземных толчков и что фундамент храма будетпокоиться на природной скале. В отношении пергамцев было сочтено, что с нихдовольно существующего в их городе храма Августа, хотя именно это и было ихглавным доводом. Эфес и Милет отпали, потому что первый и без того совершает