более жалким он станет как личность, являя собой вместе с тем величайший примерснисходительности со стороны государства.
49. Свободомыслие Тразеи сломило раболепие остальных, ипосле того как консулом было дано разрешение на дисцессию[28], за Тразеей последовал весь сенат, кроме немногих льстецовНаиболее ревностным из них был Авл Вителлий, который постоянно нападал с браньюна честнейших людей и, получив отпор, тотчас же смолкал, как это свойственнотрусам. Тем не менее консулы, не решившись окончательно оформить сенатскоепостановление, ограничились сообщением его Цезарю, указав, что оно принятоподавляющим большинством. Колеблясь между сдержанностью и гневом, тот некотороевремя помедлил с ответом и наконец написал, что Антистий, не претерпев от негоникакой обиды и безо всякого повода с его стороны, нанес ему наитягчайшиеоскорбления; от сената потребовали воздать за них должною мерой, и было бысправедливо, если бы он определил ему наказание сообразно значительностипроступка. Впрочем, он, намеревавшийся воспрепятствовать суровости приговора,никоим образом не воспрещает умеренности; пусть сенаторы решают, как им будетугодно; больше того, им не возбраняется и полностью оправдать подсудимого. Пооглашении этого и подобного этому, невзирая на явно выраженное Нерономнеудовольствие, ни консулы не внесли изменений в оставленный ими по этому делудоклад, ни Тразея не отказался от своего предложения, как не отступились отнего и все давшие ему свое одобрение, — часть, чтобы их не заподозрили в том,что они умышленно навлекают на принцепса неприязнь, большинство — черпаяуверенность в своей многочисленности, а Тразея — в силу всегдашней твердостидуха и чтобы не уронить себя в общем мнении.
50. Подобное же обвинение погубило и ФабрицияВейентона, написавшего книгу, полную выпадов против сенаторов и жрецов иназванную им Завещанием[29]. Обвинитель егоТуллий Гемин указывал и на то, что Вейентон продавал милости принцепса и правона занятие высших государственных должностей. Это и было причиною, побудившейНерона взять на себя разбирательство его дела. Изобличив Вейентона, принцепсизгнал ею из Италии и повелел сжечь его книгу, старательно разыскивавшуюся ичитавшуюся, пока доставать ее было небезопасно; в дальнейшем возможностьоткрыто иметь ее у себя быстро принесла ей забвение.
51. В то время как общественные бедствия с каждым днемстановились все тягостнее, государство теряло тех, кто мог бы с ними бороться:скончался Бурр, неясно — от болезни или от яда. Говорившие о болезниосновывались на том, что у него в горле медленно разрасталась затруднявшаядыхание опухоль. Другие, и их большинство, утверждали, что по приказанию Неронаему под видом лечения смазали небо губительною отравой, и Бурр, понимая, что онзлодейски отравлен, когда принцепс пришел его навестить, даже не взглянул нанего, и на вопрос, как он себя чувствует, ограничился кратким ответом: «Что доменя, то я чувствую себя хорошо». В Риме о нем горько сожалели, помня егодостоинства и видя перед собою бездеятельную благонамеренность одного из егопреемников и безграничную подлость другого- во главе преторианских когортЦезарь поставил двоих — Фения Руфа, который пользовался любовью простогонарода, ибо, ведая продовольственным снабжением Рима, проявлял бескорыстие, иСофония Тигеллина, привлекшего Нерона своим общеизвестным распутством. Вдальнейшем молва о них соответствовала их нравам. Тигеллин пользовался большимрасположением принцепса, и он допустил его к участию в своем самом сокровенномразврате, а Руфа любили в народе и среди воинов, и это вызывало неприязнь кнему Нерона.
52. Смерть Бурра сломила влияние Сенеки, ибо добрыеправила, которые они оба внушали Нерону, с устранением одного из них утрачивалидля него силу, и он стал приближать к себе недостойных людей. А те возводили наСенеку всевозможные обвинения, говоря, что он продолжает наращивать своеогромное, превышающее всякую меру для частного лица состояние, что домогаетсярасположения граждан, что красотою и роскошью своих садов и поместийпревосходит самого принцепса. Упрекали они Сенеку также и в том, что славукрасноречивого оратора он присваивает только себе одному и стал чаще писатьстихи после того как к их сочинению пристрастился Нерон. Открыто осуждаяразвлечения принцепса, он умаляет его умение править лошадьми на ристалище инасмехается над переливами его голоса всякий раз, когда тот поет. Доколе жебудет считаться, что все достославное в государстве обязательно исходит отСенеки? Отрочество Нерона отошло в прошлое, и он вступил в цветущую поруюности: так пусть он избавится, наконец, от докучного руководителя, — у него небудет недостатка в просвещенных наставниках в лице его предков.
53. Сенека не остался в неведении относительнопоносивших его, ибо ему сообщили о них те, в ком не угасли честные побуждения,и, видя к тому же, что Цезарь все упорнее избегает близости с ним, попросил егоуделить ему время для беседы и, получив согласие, начал следующим образом: «Ужечетырнадцатый год. Цезарь, как мне были доверены возлагавшиеся на тебя надеждыи восьмой — как ты держишь в своих руках верховную власть[30]. За эти годы ты осыпал меня столькими почестями итакими богатствами, что моему счастью не хватает лишь одного — меры. Приведупоучительный пример, относящийся не к моему, а к твоему положению. Твой прадедАвгуст дозволил Марку Агриппе уединиться в Митиленах, а Гаю Меценату, непокидая города, жить настолько вдали от дел, как если бы он пребывал начужбине; один — его товарищ по войнам. Другой — не менее потрудившийся в Римеполучили от него хоть и очень значительные, но вполне заслуженные награды. А ячто иное мог предложить твоей щедрости, кроме плодов моих усердных занятий,взращенных, можно сказать, в тени и получивших известность лишь оттого, чтоменя считают наставником твоего детства, и это — великая награда за них. Но ты,сверх того, доставил мне столь беспредельное влияние и столь несметные деньги,что я постоянно сам себя спрашиваю: я ли, из всаднического сословия и родом изпровинции, числюсь среди первых людей Римского государства? Я ли, безвестныйпришелец, возблистал среди знати, которая по праву гордится предками, изпоколения в поколение занимавшими высшие должности? Где же мой дух,довольствующийся немногим? Не он ли выращивает такие сады, и шествует в этихпригородных поместьях, и владеет такими просторами полей, и получает столькодоходов с денег, отданных в рост? И единственное оправдание, которое я для себянахожу, это то, что мне не подобало отвергать даруемое тобой.
54. «Но и ты, и я уже исчерпали меру того, что принцепсможет пожаловать приближенному, а приближенный принять от принцепса; всепревышающее ее умножает зависть. Конечно, она, как и все смертное, ниже твоеговеличия, но я подвергаюсь ее нападкам, и меня следует избавить от них. Иподобно тому как, обессилев в бою или в походе, я стал бы просить о поддержке,так и теперь, достигнув на жизненном пути старости и утратив способностьсправляться даже с легкими заботами, я не могу более нести бремя своегобогатства и взываю к тебе о помощи. Повели своим прокураторам распорядитьсямоим имуществом, включить его в твое достояние. Я не ввергну себя в бедность,но отдав то, что стесняет меня своим блеском, я уделю моей душе время,поглощаемое заботою о садах и поместьях. Ты полон сил и в течение стольких летвидел, как надлежит пользоваться верховною властью; а мы, старые твоиприближенные, вправе настаивать, чтобы ты отпустил нас на покой. И тебепослужит только ко славе, что ты вознес превыше всего таких людей, которыемогут обходиться и малым».
55. На это Нерон ответил приблизительно так: «Тем, чтоя могу тут же, без подготовки, возражать на твою обдуманную заранее речь, япрежде всего обязан тебе, научившему меня говорить не только о предусмотренном,но и о непредвиденном. Мой прапрадед Август, действительно, дозволил Агриппе иМеценату уйти на покой после понесенных ими трудов, но это было сделано им втаком возрасте, уважение к которому защищало все, что бы он им ни предоставил;к тому же он не отобрал у них пожалованного в награду. Они ее заслужилипоходами и опасностями, в которых проходила молодость Августа; и твой меч ирука не оставили бы меня, если бы мне пришлось употребить оружие; но так какобстоятельства того времени требовали другого, ты опекал мое отрочество и затемюность вразумлением, советами, наставлениями. И то, чем ты меня одарил, пока яжив, не умрет, тогда как предоставленное мною тебе — сады, поместья, доходы —подвержено превратностям. Пусть я был щедр к тебе, но ведь очень многие, необладавшие и малой долей твоих достоинств, владели большим, чем ты. Стыдноназывать вольноотпущенников, которые богаче тебя. И меня заставляет краснеть,что ты, к которому я питаю привязанность как к никому другому, все еще непревосходишь всех остальных своим состоянием.
56. «К тому же и ты вовсе не в таком возрасте, которыйлишает возможности заниматься делами и наслаждаться плодами их, и мы еще всамом начале нашего властвования. Или ты находишь, что тебе нельзя равняться сВителлием, который трижды был консулом, а мне — с Клавдием и что я неспособендать тебе такое богатство, какое Волузий скопил длительной бережливостью? Ноесли кое-когда мы по легкомыслию молодости отклоняемся от правильного пути, торазве ты не зовешь нас назад и не направляешь с особенною настойчивостью нашиюношеские силы туда, куда нужно, и не укрепляешь их своею поддержкой? И если тыотдашь мне свое достояние, если покинешь принцепса, то у всех на устах будет нестолько твоя умеренность и самоустранение от государственной деятельности,сколько моя жадность и устрашившая тебя жестокость. А если и станутпревозносить твое бескорыстие, то мудрому мужу все-таки не подобает искатьславы в том, что наносит бесчестье другу». Ко всему этому, созданный природою,чтобы таить в себе ненависть, прикрывая ее притворными ласками, и изощривший в