На самом деле никакой возни в углу не было. Там лишь обозначилось лёгкое движение, а остальное достроило воображение.
— Э… — выдавил Тимур, водя головой, чтобы разглядеть хоть что-то в полумраке. Луч налобного фонаря тщетно скользил по стенам, выхватывая только неясные детали и бросая тени. — Я… стрелять буду.
Тот, кто притаился в углу, замер. Пугающий, молчаливый, чужой.
— Выходи, — уже уверенней потребовал Тимур, сжимая обрез. — И руки подними, а то прибью.
Существо двинулось вперёд, заставив его напрячься до предела. Палец почти утопил крючок в скобе. Сердце пропустило удар…
В бледном пятне света появился… карлик? Нет. Тимур вздрогнул и едва не пальнул из ружья, когда до него дошло, что там стоит ребёнок.
Оборванный, худой, чумазый мальчик лет семи щурился на фонарик. На нём были камуфляжные шаровары с обрезанными штанинами, штормовка с валиками подвёрнутых рукавов, плотная вязаная шапочка и резиновые сапоги.
В руках маленький хозяин игрушек держал пластмассовый автомат.
— Пуф-пуф, — сказал он.
И улыбнулся щербатым ртом. От этой улыбки у Тимура на загривке волосы встали дыбом, а ноги подогнулись. Указательный палец закостенел.
— Пуф-пуф, — повторил мальчик и потыкал игрушечным автоматом в воздух, приглашая к игре. — Пуф-пуф.
С десяток мыслей у Тимура роились в голове, но ни одна из них не задерживалась в сознании. Откуда в Зоне ребёнок? Как он смог выжить среди смертельных аномалий? Почему не нашёл взрослых?
Вопросы лихорадочно барабанили по черепу и рикошетили. Ответов не было.
— Пуф-пуф… — в третий раз повторил мальчик, обиженно дуя растрескавшиеся губы.
— Уходи, — сипло процедил Тимур, чувствуя, как всё внутри дрожит, как хочется бежать, как натянут каждый нерв. — Уходи. Я не буду с тобой играть.
Он не знал, что ещё сказать мальчику, которого просто не могло здесь быть.
Ребёнок некоторое время молча смотрел на Тимура исподлобья, будто не верил. Было видно, как раздуваются грязные крылья носа и подрагивает подбородок. Наконец мальчик опустил свой пластиковый автомат, сморщился, словно собрался заныть, но почти сразу шумно выдохнул и отвернулся.
Соплей не последовало.
Он просто ушёл.
А Тимур ещё долго стоял и слушал, как глухие удары сердца разбивают хрустальное журчание воды. У него что-то надломилось внутри. И склеить это уже было нельзя.
Глава пятая. Ночь
Насыпь с узкоколейкой давно скрылась из виду. Дозиметр утихомирился и больше не действовал на нервы зашкаливающим индикатором. Вот только спокойней от этого не стало. Чем дольше шли, тем больше подступала усталость. А от неё постепенно сдавали нервы. Да ещё эта тишина.
С одной стороны, было не до разговоров, с другой — в молчании каждый оставался наедине со своими мыслями и своим безумием. Ни то, ни другое радости не добавляло.
Леся устала. Держалась молодцом, но видно было, каким трудом даётся ей кажущееся спокойствие. Ворожцову хотелось подойти к ней, успокоить. Прижать покрепче и дать выплакаться.
С Наташкой всё было значительно хуже. Временами она затихала и, казалось, немного успокаивалась, даже начинала реагировать на окружающее. Но стоило только взгляду зацепиться за тёмное запёкшееся пятно на блузке, как лицо её бледнело, в глазах вспыхивал панический ужас, а на смену ему мгновенно приходил стеклянный блеск. Словно сознание Наташи отгораживалось от мира толстым витринным стеклом.
Мазила топал удивительно тихий и напуганный. Поначалу Ворожцову казалось, что мелкий бодрится, потом подумалось, что он легче других воспринял жуткую смерть Сергуни. А потом… потом Ворожцов начал подозревать, что до Мазилы просто не дошло произошедшее. Не влезло в сознание, не дотянулось до кишок. Сейчас, судя по лицу, начинало доходить.
Что-то похожее происходило и с Тимуром. Сперва тот храбрился, а после прохода через тоннель как-то потерялся. Словно по его внутреннему стержню что-то серьёзно ударило. Но обвинить Тимура в тугодумии Ворожцов не рискнул бы. Возможно, тот столкнулся в тоннеле с чем-то жутким. Но если так — что это было? Куда делось? И почему однокашник и словом не обмолвился об этом?
Последний вопрос был риторическим. Если Тимур столкнулся с чем-то и оставил при себе, значит, не хотел пугать остальных. А пугаться, судя по его лицу, было чего.
Ворожцов тряхнул головой. Всё это догадки, не больше. А может, и вовсе плод его фантазии. Вокруг и без придумок опасностей хватает, и нечего лишние страшилки изобретать.
Тимур вскинул руку, остановился. Девчонки с Мазилой послушно замерли. Ворожцов обогнул их, подошёл к Тимуру.
Тот молча кивнул куда-то в сторону.
Приглядываться пришлось недолго. Даже несмотря на подступающие сумерки и буйные заросли, окружившие сторожку, остов избёнки был виден издалека.
— Обойдём? — поёжился Мазила, который тоже разглядел ветхую постройку за кустами.
— Подойдём, а там посмотрим, — не согласился Ворожцов.
— Куда чего девается, — фыркнул Тимур.
Ворожцов покосился на него.
— Такой осторожный был, — пояснил Тимур, — а тут вдруг «подойдём, посмотрим».
— Если там опасность, лучше увидеть её сразу, чем пройти мимо и оставить за спиной, — пожал плечами Ворожцов и зашагал к сторожке.
Тимур со своей манерой бодаться злил. Причём чем дальше, тем больше. Ворожцов даже затосковал по Сергуниным подначкам. У блондинчика оно выходило легко, естественно. Просто потому, что он сам был такой. Всегда с издёвкой, всегда поперёк. Тимур был другим, а противопоставлял себя по одной простой причине. И причина эта, как виделось Ворожцову, шла рядом.
Он обернулся к Лесе, словно торопясь убедиться, что она и в самом деле здесь.
А ведь прав на неё у Тимура не больше, чем у Ворожцова. Просто почему-то принято считать, что если у тебя плечи пошире и морда посмазливее, то ты имеешь право на девчонку, а если ты неприметный зануда, то ничего тебе не светит.
Ворожцов с таким раскладом был не согласен. Зато Тимур, кажется, другого варианта не видел. Рассудить их могла бы сама Леся, но она молчала. И если уж по-честному, то никто из них не рискнул подойти и спросить у неё о главном в лоб. Они молча делили девчонку у неё за спиной. Не особенно заботясь о том, что думает по этому поводу она сама. Наверное, так часто бывает.
Добравшись до этой мысли, Ворожцов устыдился и запоздало подумал, что уж он-то будет честным и позволит ей выбирать самой. Лучше любить Лесю издалека и оставаться порядочным, чем наплевать на всё, только бы её добиться. Правда, тут же мелькнула мысль: Тимур точно не будет так благороден. Но он отогнал её: в конце концов, благородство Тимура — дело Тимура.
Тот словно услышал его мысли, нагнал и вышел вперёд. Ворожцов не стал настаивать: если ему надо идти первым, пусть идёт. В конечном итоге не так важно, кто где идёт, важно, кто чего стоит.
Дорога была чистой до самой развалюхи, и Ворожцов перевёл ПДА в спящий режим.
Сторожка стояла мёртвой, будто часовня на старом заброшенном кладбище. Опасности не ощущалось. Если кто-то и жил здесь, то очень давно. Да и негде тут было жить. Крыша обветшала и истлела настолько, что от неё осталась одна обрешётка. Стены выглядели немногим лучше. Пол сгнил, кое-где через рассыпающийся в труху настил пробивались молоденькие деревца.
Пахло сыростью, гнилью, тленом.
Пока Ворожцов оглядывал строение снаружи, Тимур подсуетился и первым шагнул в дверной проём. Куда делась сама дверь, оставалось только гадать.
Ворожцов переступил через пару порожков. В большой комнате, или, правильнее сказать, на месте большой комнаты, пол по центру прогорел. На этом месте темнело кострище. Доски настила почернели по краям прожжённой дыры. Там же громоздилась кучка головешек.
— Чего жалом водишь? — подошёл Тимур.
— Гарью тянет, — поделился Ворожцов. — Спать здесь не стоит.
— Это ещё почему? — возмутился Тимур.
— Хочешь, спи здесь, — не стал спорить Ворожцов. — Я палатку снаружи поставлю. И костёр разведу.
— Мы теперь делиться будем?
— Не я первый начал, — устало пожал плечами Ворожцов и вышел на воздух.
Девчонки и Мазила стояли рядом, заняв выжидательную позицию. Ворожцов скинул рюкзак и принялся разбирать палатку.
Тимур вышел из избушки-развалюшки чернее тучи.
— Чего стоим? Темнеет. Мелкий, давай за дровами.
Мазила неловко сбросил рюкзак. Посмотрел на сумеречную дымку, что окутывала опушку, скрадывая пространство между деревьями.
— Я один не пойду, — пробормотал мелкий как-то потерянно.
— Казарезову с собой прихвати, — огрызнулся Тимур.
Наташка выдавила из себя странный булькающий звук, но ничего членораздельного не сказала. Леся, что только-только отпустила подругу, поспешно схватила её за руку, подбадривая.
— Зачем ты так? — сказала с мягким укором Тимуру и повернулась к Мазиле: — Идём.
Тот заторопился, засуетился, будто ему предложили что-то постыдное. Ворожцов оторвался от палатки.
— Погодите.
Поднялся, подошёл и отдал Лесе ПДА.
— Датчик включён. Осторожнее там.
Леся приняла прибор с благодарностью. Мазила уважительно кивнул.
— Спасибо, сталкер.
— Идите уже, сталкеры, — сердито проворчал Тимур, хотя распоряжений не требовалось.
Леся и мелкий уже топали к лесу.
Наташка села на рюкзак и вперила стеклянный взгляд в пятно на блузке. Оно словно и притягивало её, и пугало. Ворожцов заметил это давно и всерьёз опасался за её психику.
— Наташ, — попросил он как мог мягко, — там в рюкзаке консервы и крупа. Доставай пока. Ужин готовить будем.
Он хотел отвлечь её, успокоить, переключить. Но вкрадчивые слова произвели обратное действие. Наташа побледнела и быстро-быстро замотала головой.
— Серёже не нравилось, как я готовлю, — пробормотала она.
Губы её затряслись, глаза заблестели. Ворожцов поспешно отвернулся, боясь, что она разревётся. Унимать чужие слёзы он никогда не умел.
А ещё она первый раз назвала Сергуню Серёжей. Никогда, кажется, так его не называла, пока тот был жив. Ни в школе, ни здесь. А теперь, когда его нет…