…Тогда Ворожцов ничего не понял. Хотя после разговоров, рассказов, объяснений всё вроде бы было ясно. Ничего подобного! Сейчас он знал, что ничего не понял. Ни тогда с братом, ни после с Сергуней. Потому что осмысление пришло только теперь. Проняло по-настоящему. До мозгов, до сердца, до печёнки!
Они всё ещё шли. Правда, не бежали уже. И молчали. И дождь хлестал всё так же. Впереди сквозь мутную пелену проступило могучее раздвоенное дерево. Само ли оно так разрослось, или кто-то рубанул по ещё молодому? А может, когда-то очень давно в него шарахнула молния?
На высоте в полтора метра ствол двоился и расходился в стороны, будто рогатка. В развилку был всажен одной ногой массивный, в несколько метров, жестяной щит. Обратный край щита подпирали заботливо подставленные брёвна. Кто и зачем устроил здесь этот тент? Быть может, кто-то и раньше прятался тут от дождя?
Ворожцов наткнулся на взгляд Тимура. Тот почти добрался до импровизированной беседки, притормозил, оглянулся, щурясь под хлещущим в лицо дождём.
— Что там твоя шарманка поёт?
Ворожцов сперва даже не понял, о чём речь. Вспомнил про ПДА, затем вспомнил, как выключал его по приказу того же Тимура. Суетливо полез в карман. Припомнил про дождь, задержал руку.
Всё было не так. Всё выходило комкано, мято, бездумно.
Тимур не стал дожидаться, нырнул под жестяной навес. Втащил за собой Лесю. Туда же юркнул Мазила, скрючившись, чтобы не вписаться лбом в край щита. Ворожцов забрался под щит последним. Было тесно, да и от дождя навес этот спасал не очень. Капли молотили сверху по щиту, выбивая противную металлическую дробь, захлестывали сбоку, норовя достать укрывшихся от грозы. И доставали.
Ворожцов включил наладонник, смахнул с экрана влагу, подождал загрузки. Пока ПДА включался, на экран снова набрызгало.
— Чисто, — тихо ответил он Тимуру. — Отстали.
Тимур отпустил Лесю, бросил возле ствола рюкзак, сел устало сверху.
Девчонка затравленно поглядела по сторонам. Спросила испуганно:
— А Наташа где?
Ворожцов с ужасом подумал, что Леся повредилась умом. Так же, как вчера Казарезова. Внутри похолодело, по спине пробежал озноб. Леся повела из стороны в сторону ищущим взглядом, остановилась на Ворожцове.
Тот не выдержал, отвёл глаза. Нет, Леся не тронулась. Всё было намного лучше и в то же время намного хуже. Она попросту не успела увидеть произошедшего. Тимур успел, а она нет.
— Где Наташа? — повторила Леся требовательно.
— Её нет, — прошлёпал одними губами Ворожцов.
Голос пропал. Связки просто отказались работать.
Слов его невозможно было услышать, но Леся поняла.
— Как нет? — Она попыталась поймать взгляд Ворожцова, но тот снова отвёл глаза. — Как это нет? Она же с тобой была всё время.
Она всё пыталась поймать его ускользающий взгляд, и он понял, что больше уже не может прятаться. Поглядел на неё прямо, открыто, с убийственной честностью. Леся отпрянула. Пробормотала уже не так уверенно:
— Как же ты мог…
Ворожцов снова открыл рот, но слова застряли в глотке.
— Он… — начал было Тимур, но Леся уже дёрнулась обратно. Назад, под дождь, за Наташкой.
Ворожцов наблюдал за всем этим отрешённо. Понимал, что надо реагировать, знал, как именно стоит реагировать, но при этом почему-то стоял чурбан чурбаном. Сил делать что-то, говорить что-то, объяснять, доказывать не было.
Леся наверняка вырвалась бы обратно, если б не среагировал Тимур. Он подскочил с рюкзака, схватил девчонку за руку. Стиснул крепко запястье, так что она едва не вскрикнула, и резко, очень резко дёрнул обратно, садясь на рюкзак.
Притянуть Лесю к себе у него не вышло, девчонка осталась стоять на ногах. Но остановилась, посмотрела странно. Ещё не понимая, но, кажется, уже догадываясь.
— Сядь, — потребовал Тимур, схватил её за вторую руку и притянул, заставляя опуститься перед ним на корточки.
Леся неохотно подчинилась. Тимур взял её кисти, мягко сжал в своих ладонях и посмотрел в глаза.
— Её нет, — голос Тимура прозвучал неожиданно твёрдо и при этом с каким-то ласковым пониманием. — Её больше нет. Совсем.
Глаза Леси наполнились ужасом. На шее проступили крупные мурашки. Она забилась, заметалась, пытаясь высвободить руки, но Тимур не ослабил хватку, и Леся оставила попытки.
— Она что же… Эти её…
— Её больше нет, — повторил Тимур, слова давались ему с таким напряжением, что Ворожцов понял: парень на пределе и вот-вот сорвётся.
Все они на пределе или уже сорвались.
— Её больше нет и никогда не будет, — как заведённый повторил Тимур, сжимая пальцы.
Леся сморщилась от боли. Ворожцов хотел уже вмешаться, но не успел. Тимур сам опомнился, ослабил хватку.
И всё стихло. Только продолжал барабанить по жестяному щиту ливень.
Стоял, пригнув голову, Мазила. В этот момент он напоминал худосочного атланта, подпирающего жестяной небесный свод. Сидел на рюкзаке, прислонившись к стволу дерева, Тимур. Держал за руки Лесю. Та сидела на корточках, с ужасом глядя в никуда. И стучал, стучал, стучал бесконечный дождь.
— Они её убили? — спросила Леся.
Она сказала это тихо, но слова прогремели набатом.
— Я тоже одного вальнул, — некстати поведал мелкий. — Прямо в голову…
— Молчи, дурак, — выдавил Ворожцов, пытаясь хоть как-то совладать с непослушным голосом.
Мелкий собрался что-то ответить, но не успел.
— Если б ты не пальнул, — сквозь зубы прошипел Тимур, — они бы по нам стрелять не начали. Так что заткнись, неуловимый мститель.
Мазила надулся, сбросил рюкзак и сел спиной к остальным. Принялся смотреть на дождь, стекающие с края щита струи воды. Обидчивый какой. Ну и пусть себе дуется. Дурак сопливый. Для него всё здесь — игра в сталкеров. Романтика. Зона, аномалии, артефакты. А романтики нет. Здесь страшно и опасно. И не потому даже, что могут убить, а потому что никогда не известно, как это произойдёт. Пугающая игрушка на батарейках, работающая без батареек, может оказаться абсолютно безопасной, а мирно растущий куст, к которому идёшь по нужде, — последним воспоминанием.
А мелкий всё романтизирует. Вальнул он. И ведь даже не задумался, что это его сталкеры, которые, по слухам, все сплошь герои и джентльмены удачи, в реальности просто стали по ним палить и застрелили Наташу.
Ворожцов поёжился.
Мокро, холодно. Надо бы просушить вещи. Хоть как-то.
— Нужно вернуться, — совершенно серьёзно сказала притихшая было Леся. — Вернуться, найти Наташу и похоронить.
— Нет, — жёстко отрубил Тимур. — Ты не поняла? Её больше нет. Вообще. Всё. А что действительно нужно, так это набрать дров, развести костёр и просушить вещи.
Голос Тимура звенел, как перетянутая струна. Только б не сорвался, подумал Ворожцов.
— Ещё скажи сухих дров набрать, — сердито буркнул Мазила.
Ворожцов не стал ничего говорить. Не о чем тут говорить. Тимур прав. Он уронил рюкзак, выудил топорик и вышел под дождь.
— Куда один? — позвал недовольно Тимур.
Ворожцов не ответил. Меньше всего на свете сейчас хотелось говорить.
Не так всё должно было сложиться. Не так. Не должен был погибнуть Сергуня. Не должны были убить Наташу. Мазила не должен был вести себя так, будто играет в компьютерную игру и у него в запасе десяток жизней. А Тимур с Лесей, да и он сам должны были давно понять, что всё здесь — это не выдумка, не их представление о мире Зоны. Всё это реально и живёт по своим законам.
Только они ведь не поняли. Никто не понял. Ворожцов и сам не понимал до последнего, хотя казалось, что уж ему-то всё предельно ясно. Может быть, даже сейчас он так ничего и не осмыслил, но он… держал смерть за руку.
Путь преграждал завал поросших мхом стволов. Лес грязный. Да и кто здесь станет его чистить. В таком месте не то что лесник, леший жить не станет.
Ворожцов ткнул топором один из тех стволов, что казались посвежее. Осыпалась труха. Гнилушка.
Он потыкал соседние брёвна, перелез через завал и свернул в сторону.
Теперь он начинал понимать брата. Они оба держали смерть за руку. Только Павел и теперь сомневался в ценности средств. А Ворожцов подверг крепкому сомнению ценность цели. Едва ли не впервые он готов был спорить с братом. Но брата не было. А из тех, кто шёл рядом, спорить было не с кем и незачем. Толку? Наташу ведь это не вернёт…
— …не спорьте с ним, — мрачно просит Ворожцов.
Они сидят у них на кухне. Четверо. Он, Павел и Тимур с Сергуней. Эти двое зашли в гости и наткнулись на Павла. Прежде чем Ворожцов успел что-то сообразить, старший брат затащил одноклассников в квартиру, усадил на угловой диванчик и начал рассказывать. Долго и нудно.
Павел никогда не рвался общаться с однокашниками младшего, но сейчас он не трезв. После того, как вернулся оттуда один, с пустыми руками и пепельной головой, старший Ворожцов часто бывает нетрезв даже днём.
На столе — ополовиненный пузырь, дощечка с кое-как нашинкованной колбаской и перьями зелёного лука. Чуть в сторонке — трёхлитровая банка с мутным рассолом, в котором плавают огурчики. Мама солила впрок и всё сокрушалась, что никто не ест. Впрочем, Павел и теперь не ест, он закусывает.
Ворожцов входит в кухню, когда вытуривать одноклассников уже поздно. Сергуня сидит с хитрой рожей, Тимур смотрит пока просто с любопытством. Павел берёт бутылку, плещет себе в стопку. Движения его уже не тверды, водка проливается.
Павел отводит в сторону руку, смотрит на Тимура с Сергуней и приглашающе вскидывает бровь.
— У? — покачивает он бутылкой.
Если бы видела мама, она бы устроила ему такой нагоняй за попытку споить малолеток. Мама к алкоголю относится очень строго. Все, кто пьёт больше неё, — пьяницы. А сама она приобщается к спиртному только по праздникам и в самых незначительных количествах. Павел сейчас для неё просто спивается. Ворожцову тоже кажется, что старший брат близок к тому состоянию, когда не человек контролирует поглощаемый алкоголь, а наоборот.