Мазила автоматически занёс руку, чтобы бросить гайку в марево намеченной «жарки», но Тимур покачал головой.
Рано.
Зверь прошёл по дуге, мягко прыгнул в просвет между аномалиями и, несмотря на огромные габариты, грациозно вышел на свет фонарика.
Тимур содрогнулся. Вид твари поднимал из глубин памяти какой-то древний страх, оставшийся в генах ещё от далёких предков, сражавшихся с саблезубыми тиграми. Леся прижалась к нему, до боли стиснула пальцами плечо.
Больше всего зверь походил на камышового кота. Правда, размером с небольшой автомобиль.
Гибкое тело было покрыто серой шерстью, под ней перекатывались бугры мышц. В широкой безгубой пасти зловеще желтели два ряда острых зубов…
Да в такую хлеборезку слепая псина целиком поместится!
И взгляд.
Тяжёлый, изучающий, пронзительный. Будто не безмозглый хищник на Тимура смотрел, а вполне разумная тварь, которая походя раздумывала: сожрать дичь или пусть ещё побегает для потехи?
Зверь опустил голову, басовито уркнул, как настоящий кошак, и мягко ушёл во тьму.
Палец затёк на спусковом крючке. Тимур почему-то был уверен: даже если выстрелит — не попадёт. А ещё ему на миг показалось, что в ртутном взоре зверя промелькнуло понимание и… сочувствие?
Нет, скорее — это уже был домысел.
Мазила опустил занесённую руку. Леся проводила тёмный силуэт зверя остекленевшим взглядом. Ворожцов перестал щуриться. Он безмолвно следил за стремительно удаляющейся меткой на экране ПДА.
Зверь уходил.
А они — все четверо — ещё долго сидели не в силах шевельнуться, не решаясь заговорить. И в памяти Тимура навсегда отпечаталась эта жуткая картина: два серебристых огонька плавно движутся сквозь мрак, мерцают, всматриваются в самую душу.
Глава девятая. За ангаром
— Ну и долго мы ещё так будем сидеть? — прорвал тишину голос Мазилы.
Ворожцов вздрогнул, выходя из задумчивости, с удивлением посмотрел на мелкого. Сказать по правде, инициативы он ждал скорее от Тимура. Но тот сидел, слушая тишину и прижимая к себе Лесю. Небось потому и притих, что девчонка рядом.
Словно подслушав его мысли, Леся отстранилась от Тимура.
Тот набычился:
— А ты чего, смелый стал? Думаешь, обошёл чудом пару аномалий и переждал сытую зверюгу, так можешь в сталкеры записываться? Фиг тебе, энтузиаст.
— Да ладно, — смутился Мазила. — Спросить нельзя, что ли?
Всё ещё недовольный Тимур повернулся к Ворожцову, будто искал, на ком ещё зло выместить. Поинтересовался сердито:
— Чего там?
На этот вопрос Ворожцов мог ответить, не заглядывая в ПДА. Метка, столь бодро метнувшаяся в сторону, так же неожиданно остановилась. Далеко. На самом краю экрана. Но она не исчезла, переместившись за пределы зоны действия сканера, а застыла, словно выжидая чего-то.
На всякий случай он всё же кинул взгляд на экран. Покачал головой.
— Без изменений.
— Зараза, — протянул Тимур. — Чего он ждёт?
Ворожцов даже плечами пожать не успел.
— Может, он уснул? — предположил Мазила.
— А может, он затаился и ждёт, когда мы наружу выйдем, — парировал Тимур.
— А может, он давно ушёл, — не сдавался мелкий. — А прибор глючит.
— Ага, — огрызнулся Тимур, — глючит. Показывает, что зверь далеко. А на самом деле он обошёл кругом и подбирается сейчас к нам сзади.
Мазила зябко повёл плечами, но не сдался.
— Да на кой ты ему нужен?
— Может, уже проголодался.
Тимур, конечно, говорил назло, но от одной мысли, что он может оказаться прав, по спине пронёсся холодок. Мелкий истолковал финальную фразу по-своему: сглотнул. Но не судорожно, смачивая пересохшее от страха горло, а жадно.
— Кстати, жрать охота, — поведал он. — И ноги затекли.
Ворожцов и сам чувствовал, как в желудке от голода начинает посасывать, но промолчал.
Тимур зыркнул исподлобья, повернулся к девчонке:
— Лесь, достань что-нибудь перекусить. Только попроще, чтоб не греть и не открывать.
— А что, можно и погреть, — снова оживился Мазила. — Вон сколько вокруг примусов.
— Мелкий, ты реально дурак или прикидываешься? — спросил Тимур.
— Когда как, — легкомысленно пожал тот угловатыми плечами. — Но чувство юмора всё ж включи. А то с тоски помрём раньше, чем нас сожрут.
— Слушай, вшей молнию себе в рот и вжикни ею, — устало попросил Тимур.
— Зануда, — буркнул мелкий.
Леся тем временем порылась в рюкзачке и вытащила галеты. Раздала по одной каждому и сама захрустела.
Мазила вгрызся в печенье с такой яростью, словно его не кормили неделю. Тимур, хоть и ворчал, тоже откусил от галеты не без удовольствия. Ел он неторопливо, маленькими кусочками, словно смакуя.
Правильно, не стоит торопиться с едой. Ворожцов последовал его примеру.
— Может, хоть сгущёнку откупорим? — дожевывая, предпринял последнюю попытку оживить ситуацию Мазила.
— И бабушкины соленья, — съязвил Ворожцов.
— Лопай печеньки и помалкивай, — поддержал его Тимур.
Мелкий вздохнул. Леся предложила ему воды из фляжки, но он отвернулся. Не иначе — опять надулся. Ничего, подуется, перестанет. А то и вправду слишком осмелел.
В отличие от Мазилы Ворожцов уверенности в себе не чувствовал. Да, отбились от собак. Да, обошли «жарки». Да, перехитрили неведомого зверя с глазами цвета ртути. Вот только перехитрили, или зверь просто потерял к ним интерес? А может, напротив, решил поиграть?
С аномалиями больше повезло. А собаки… Если б не хищник, кто знает, как сложилось бы. Да и при том, что сложилось удачно, память от встречи со сворой осталась на всю жизнь. Во всяком случае, у него: покусанную руку тянуло и дёргало, несмотря на съеденное обезболивающее.
Ворожцов терпел. Умел терпеть боль. Случалось, и собаки кусали, и на колючую проволоку натыкался, и ногти с мясом выдирал. Впрочем, менее болезненными укусы от подобного опыта не становились. И смелости они не добавляли.
А Мазила дорвался до сталкерских приключений и героем себя почувствовал, не иначе. Всё-таки он действительно мелкий. Мозгами. Не дурак, а просто дитё малое.
Ворожцов перевёл взгляд на Тимура. Что у этого в голове отложилось — вообще непонятно.
— Чего пялишься?
— Ничего, — Ворожцов опустил глаза. — Надо идти.
— А что зверь?
— Если верить сканеру — ничего. Сидит, где сидел.
— И ты предлагаешь выйти на открытое пространство?
— Я предлагаю идти дальше. — Ворожцов вдруг почувствовал, насколько он устал. — Идти, а не сидеть в сомнительном убежище, ожидая, когда зверь проголодается.
— А что, если он уже проголодался и ждёт, когда мы выйдем?
— Да ничего он не ждёт, — снова вклинился Мазила.
— Ты, мелочь, молчи, — тотчас взъерепенился Тимур. — Когда надо будет твоё мнение послушать, я скажу.
Сидевшая молча Леся перехватила Тимура за локоть. Тот развернулся, чтобы вспылить, но осёкся, увидав, что его тормозит девчонка, а не Ворожцов.
— Он прав, — тихо сказала она. — Откуда зверю знать, тут мы или уже ушли? У него сканера нет. Это мы его видим. Он нас — нет.
Тимур засопел, но сдержался.
— Хорошо, — процедил сквозь зубы. — Все доели? Пакуйте вещи и стартуем. По рельсам ко второму выходу. Мелкий гайки швыряет. Я замыкаю.
Мазила подскочил с готовностью.
«Его бы энергию в мирных целях», — вяло подумал Ворожцов братовым изречением. При мысли о брате его передёрнуло. Зачем они сюда полезли? Не надо было. Каждому своё место. Их — не здесь. Прав был брат. И Лёшка Эпштейн был прав…
…Лёшка Эпштейн сидит у них в комнате и пьёт водку маленькими глоточками. Удивительная манера. Ворожцов пробовал водку всего два раза в жизни. Залпом, после выдоха, как учили. Не понравилось. Вкуса в ней нет никакого, послевкусие отвратительное. А захмелеть можно и при помощи других, более приятных средств. Хотя Эпштейн говорит, что водка вкусная. Брат за это обзывает Лёшку позёром, но как знать, может, он и в самом деле находит там какой-то вкус?
Ворожцов не понимает, как можно смаковать эту дрянь, потому на Лёшкино потребление крепкого алкоголя смотрит со смесью уважения и содрогания.
Эпштейна пригласила мама. Павел обмолвился, что Лёшка вернулся из очередной экспедиции. Мама сделала вид, что не обратила на эту новость никакого внимания, а сама тут же позвонила Эпштейнам. Ворожцов слышал, как она нашептывала в трубку, что «Пашеньку надо спасать, он спивается».
Лёшка не заставляет себя ждать. Уже вечером он в комнате у Павла. Но вопреки ожиданиям не даёт ему по шее и не читает мораль, а садится пить вместе с ним. То ли не понимает, что от него требуется, то ли придумал какой-то хитрый ход. В непонимание Ворожцов не верит. Эпштейн не тот человек. Значит, что-то задумал.
Брат в отличие от своего друга шарашит залпом. Ставит стопку, берёт один из любовно приготовленных Лёшкой бутербродов, занюхивает и кладёт обратно. Внутри у Ворожцова всё сжимается, будто это он заглотил стопарь. Павел не закусывает уже неделю.
Лёшка, напротив, с удовольствием уминает свой бутерброд.
— Запивать не правильно, — поучает он, но произнесённые слова звучат не нравоучением, а житейским наблюдением старшего товарища. — Занюхивать — тем более.
— Закуска градус крадёт, — мрачно отвечает Павел.
Мрачность у него включается всякий раз, когда проходит похмелье. Потом он снова надирается и либо забывается, либо впадает в истерику. Так происходит уже не дни — недели.
— Хочешь надраться и вытравить прошлое? — невинно интересуется Эпштейн.
Павел кивает:
— Уже давно.
— И как, — заботливо уточняет Лёшка, — выходит?
— Ага, входит и выходит.
Павел показывает, как недавно совал два пальца в рот. Хмурится ещё сильнее, мотает тяжёлой головой, болезненно морщится. Видно, похмелье до конца так и не отпустило.
— Так с чего ж ты решил, что в этот раз получится, если в прошлые разы не удалось?
Брат тянется за бутылкой. Эпштейн перехватывает его руку.