Внешняя политика ближайших преемников Августа. Провозглашенная Августом концепция «римского мира в области внешней политики требовала прекращения дальнейшего расширения границ империи и не ведения крупных войн, а освоения завоеванного и укрепления границ с помощью дипломатии. Тиберий старался выполнить этот завет Августа, и предпринятые им после восстания германских и паннонских легионов походы против германцев имели целью лишь укрепить пошатнувшуюся в войсках дисциплину, продемонстрировать варварам силу и боеспособность войска. Результатом отказа от военных авантюр стало то, что в императорской казне ко времени кончины Тиберия оказалось 2 миллиарда 700 миллионов сестерциев. Бутафорский поход Калигулы против германцев был рассчитан лишь на подъем его авторитета в Риме и германцев не затронул. Отошел от внешней политической концепции Августа, как ни странно, самый «мирный из его преемников Клавдий, при котором приобретением империи становится огромный остров в Атлантическом океане Британия.
Историка Тацита, писавшего свой труд после того, как Британия стала римской провинцией, удивляло не завоевание острова, а то, что оно осуществилось так поздно. Ведь со времени высадки в Британию Цезаря прошло почти столетие, и она давно уже была освоена римскими торговцами, наглость которых не раз вызывала возмущение местных жителей. Так что поводов для вторжения римлян (защита римских граждан) было сколько угодно, но воспользовался ими лишь Клавдий под давлением римских военных, истосковавшихся по добыче, и деловых людей, интересы которых в императорском дворе представлял влиятельный вольноотпущенник Нарцисс.
В 43 г. четыре легиона под командованием трех полководцев (среди них будущий император Флавий Веспасиан) были высажены на южном берегу острова и, преодолевая сопротивление бритов, начали продвижение к главному их городу – Комулодуну. После его захвата и занятия Лондиния (ныне Лондон) находившемуся в войсках Клавдию был дарован почетный титул Британник, от которого он отказался в пользу сына. Британия была объявлена римской провинцией и передана в управление сенату.
Продвижение римлян в земли непокоренных племен острова и их бесчинства впоследствии вызвали восстание бритов (61 г.). Возглавила его царица Боудика, мстившая за насилие, учиненное над нею и ее дочерьми. О масштабах движения можно судить по тому, что уже в первые его дни погибло 70 000 римских ветеранов и колонистов. Римские провинциальные центры Комулодун и Лондиний были захвачены восставшими. Восстание было жестоко подавлено.
При Клавдии наиболее активной была внешняя политика Рима на Западе. При Нероне возобладала восточная ее направленность. Чтобы оказать давление на царя парфян Вологеза, посадившего на армянский трон своего ставленника, Нерон направил к границам Армении огромную армию под командованием Корбулона (54 г.). Тремя годами позднее он вторгся в Армению, захватил две ее столицы (Артаксату, 58 г. и Тигранокерту, 59 г.) и превратил ее в зависимое от Рима царство во главе с Тиграном V.
При Клавдии укрепляются позиции Рима и на северных берегах Понта Эвксинского. Легат римской провинции Мезии совершил поход против народов нижнего Подунавья сарматов, даков и бастарнов, поставил зависимое от Рима Боспорское царство под прямое управление римской администрации. Освободив территорию Херсонеса, греческого города Таврики, от скифской оккупации, он поставил там римский гарнизон. Создание римского понтийского флота превратило Понт Эвксинский во внутреннее римское море.
При Нероне делаются попытки утвердиться в независимых государствах Мерое и Эфиопии (к югу от Египта) и на караванных путях, ведущих в Месопотамию (к востоку от Сирии). Одновременно усиливается влияние Рима в Палестине, где римляне поддерживали греческих переселенцев. Это вызвало в 66 г. восстание иудеев, вскоре переросшее в Иудейскую войну.
Столица империи после великого пожара. Превращение Августом Рима из кирпичного города в мраморный не означало коренной его перестройки. По склонам холмов сбегали узкие улочки, где повозки из соображений безопасности могли проезжать только ночью, где высокие здания не давали проникнуть солнечному свету и царила сырость вместе со своей спутницей лихорадкой, возведенной в ранг злых римских богинь. Форумы Цезаря и Августа, огражденные от остального города стенами и выставленные напоказ, были не более чем роскошные островки в дряхлом городе, и только один из его районов – Марсово поле сверкал мрамором новых построек и зеленью садов.
Панегерист Тиберия, Веллей Патеркул, описывая его правление, восклицал: «А какие сооружения он воздвиг от своего имени и от имени своих близких!» Однако на самом деле при Тиберии не появилось ни одной новой постройки, кроме храма Августа. При Калигуле был расширен императорский дворец, доходивший до храма Кастора, ставшего как бы прихожей императорского дома. При Клавдии Рим получил новый великолепный водопровод, при нем же началось бурное строительство частных особняков, среди которых особой роскошью отличались дома вольноотпущенников. Их сады и парки, раскинувшиеся на римских холмах, могли соперничать с императорскими, а «бани вольноотпущенников» вошли в поговорку как синоним роскоши. Но большую часть жилого фонда Рима, как и во времена Августа, составляли инсулы. В этих многоэтажных громадах, напоминавших обрывы узких ущелий, жила основная масса римского населения. Из-за невероятных цен на землю построить себе особняк мог далеко не каждый нобиль.
Последний представитель династии Юлиев-Клавдиев Нерон находил Рим грязным и вонючим. Одаренный буйной фантазией, он мечтал о садах Семирамиды и дворцах Мемфиса, воссозданных искусством зодчих на семи притибрских холмах. И императорские архитекторы разработали проект грандиозного дворца, который должен был затмить роскошью резиденции восточных владык. Но этот план не мог быть осуществлен без очистки центра города от трущоб. Даже у Нерона, не считавшегося ни с какими затратами, не хватило бы средств на выплату компенсации владельцам. Проект остался бы проектом, если бы не внезапно вспыхнувший пожар.
Кто был виновником страшного бедствия? Видимо, это навсегда останется тайной. По некоторым сведениям, однажды при общем разговоре кто-то сказал: «После моей смерти пусть хоть все горит». Нерон, обожавший зрелища, воскликнул: «Пусть лучше горит при мне!» Утверждают также, что во время самого пожара, находясь на башне дворца Мецената, Нерон, облаченный в театральный костюм, встав на котурны, декламировал стихи о гибели Трои. Можно ли доверять этим слухам? Мог ли глава государства, даже такой, как Нерон, выступить в роли поджигателя? Достоверно лишь то, что молва о причастности Нерона к пожару в Риме стала распространяться уже тогда, когда еще дымились развалины. Желая погасить опасные для его репутации, а возможно, и власти слухи, Нерон обвинил в поджоге Рима «врагов рода человеческого» христиан. Их, обмотанных в просмоленные шкуры, привязывали к высоким столбам и под ликование толпы поджигали… Факелы Нерона.
Как бы то ни было, Рим сгорел, и теперь ничто не мешало Нерону приступить к грандиозному строительству, в которое был вовлечен весь круг земель. На пепелище из строительных лесов поднимался новый Рим. Центром его стал императорский дворец, получивший название «Золотого дома» из-за массы золота и драгоценных материалов в отделке.
Но наибольшее удивление вызывала не роскошь – к ней уже успели привыкнуть, а невиданное прежде сочетание роскошных построек с уединенными лугами и рощами, с множеством скота и диких животных, как бы перенесенных из сельской глуши в столицу мира. Дворец был открыт свету. Его стены имели особое устройство, с помощью которого потолки могли вращаться вслед за движением солнца, рассыпая сверху цветы и разбрызгивая 40 благовония. В пристроенных к трапезной термах лилась бесконечным потоком морская и лечебная серная вода. И чтобы не оставалось сомнения, кому мир обязан этой благодатью, рядом была поставлена колоссальная статуя императора в облике Гелиоса.
Серебряный век римской литературы. Литература с тех пор, как она существует, несет на себе отпечаток своего времени и отражает его проблемы и беды. Во времена преемников Августа было не меньше талантов, чем при нем, но мы уже не находим искреннего восторга, пронизывающего произведения поэтов, радужных надежд, что были связаны с прекращением междоусобиц и воцарением гражданского мира под надзором его хранителя принцепса. Литература становится рупором оппозиции или приобретает характер официоза. Все, кто оставил сколько-нибудь значительный след в литературе этого страшного времени, пали жертвами политических репрессий.
Сенека. Бурная жизнь Луция Аннея Сенеки, сына известного оратора и историка, выходца из Испании, вобравшая в себя противоречия своего времени, может послужить иллюстрацией тех преимуществ и опасностей, которые ожидали каждого, кто был приближен к носителям высшей власти. Уже в юности он был, подобно Овидию, сослан, правда, не на край света, а на дикую Корсику в начале царствования Клавдия, затем при нем же возвращен ко двору, чтобы стать воспитателем наследника Клавдия Нерона, при котором становится первым человеком в государстве и одним из самых богатых людей Рима, но затем уходит от дел и кончает жизнь по приказу того же Нерона, подозревавшего его в организации заговора.
Сенека выступает как автор философских трактатов, сборника писем на моральные темы, создатель трагедий, основанных преимущественно на сюжетах греческой мифологии. В философских произведениях Сенека развивает стоические идеи о месте человека в космосе и его отношении к находящемуся там Мировому разуму, от которого он отпал, но с которым безнадежно стремится соединиться. Мировой разум для Сенеки – это и огонь, и идея, и творящая сила, и отец, любовно управляющий миром, но испепеляющий его за отход от истины. Катастрофы, постигающие мир, кажущиеся человеку беспричинными или спровоцированными гневом богов, закономерны, но постичь эти закономерности ограниченный человеческий разум не в силах. Различая в человеческой природе телесное и духовное начала, Сенека последнее считает вечным, а первое – смертным, служащим темницей для души, обращенной всеми помыслами к звездам, к непорочной жизни в небесах. В соответствии с этими представлениями о душе Сенека считал всех людей равными перед небом и звездами, а различия в их положении на земле чем-то несущественным.