вои симпатии Греции и ее культуре. Но то, чему сам Иосиф явно не придавал особого значения, то, что в великолепно написанной им картине состояния Палестины до Иудейской войны было лишь незначительным мазком, поставило его, второстепенного историка, на уровень таких гигантов, как Геродот, Фукидид и Полибий.
Еще один парадокс, каких немало в судьбах античного наследия. В главных своих трудах Флавий упомянул мимоходом Иоанна и Иисуса, которых он лично не мог знать, ибо родился около 37 г., но мог слышать о них от своих учителей. Сообщение Флавия об Иисусе как о реальном человеке, бросившем вызов римским властям и иудейскому жречеству, вызвало критику христианских читателей Флавия. Им не понравилось, что он не назвал Иисуса мессией и сыном Божиим, и они написали свое суждение на полях рукописи Иосифа, а последующие переписчики включили эту маргинальную заметку в текст, к великой радости недавних неумеренных критиков христианства, доказывавших, что весь текст об Иисусе – поздняя вставка, и, значит, Иисуса не существовало, поскольку о нем не знал ни один из древнееврейских авторов. Ныне обнаружена неиспорченная позднейшими поправками рукопись Иосифа, и доводы вульгарных атеистов рассыпались, как карточный домик.
Иосиф писал об Иисусе в то самое время, когда Тацит, живописуя гонения Нерона на христиан, назвал их веру гнусным суеверием, и тогда же, когда еврейские раввины в Талмуде рассказывали об Иисусе как выродке, сыне Марии и римского солдата Пантеры. Противников христианства объединила ненависть к его основателю, в реальном существовании которого они, разумеется, не сомневались. Правдивое свидетельство Иосифа, ставшее основополагающим в научной истории христианства, возвысило Флавия уже в древности. Один из основателей церкви, Иероним, назвал его «греческим Ливием». Иосифа усердно читали и на христианском католическом Западе, и на православном Востоке. Он был первым античным историком, с трудом которого познакомились в Древней Руси.
Флор. В годы правления Адриана в Риме жил Луций Анней Флор, гуляка, завсегдатай злачных мест столицы, автор лирических стихов и едких эпиграмм. Одна из них была посвящена Адриану, и тот, в духе либеральной эпохи, откликнулся на нее тоже эпиграммой, отхлестав Флора словами, а не розгами, как поступили с другим «строптивцем» – Гнеем Невием. Флору принадлежит небольшой по объему исторический труд, которому суждено было стать одним из самых читаемых исторических произведений в эпоху Средневековья, ибо Рим в нем был представлен в ярких образах, что делало историю живой и привлекательной. Среди восторженных читателей Флора был великий поэт и гуманист Франческо Петрарка. В одном из писем он сообщал: «Цветущая краткость [игра слов: «флорус» по-латыни «цветущий»] Флора воодушевила меня на поиски Тита Ливия».
Сочинение Флора интересно не только художественным изложением римской истории от Ромула до Августа, не только блестящими историческими портретами, но и осмыслением судеб Римской империи. Мысленно представив себе римский народ как бы человеческим организмом, Флор рассмотрел его в рамках тех естественных периодов, которые проходит человек от рождения до смерти: младенчество, юность, зрелость, старость. Развитие Рима от Пунических войн до Августа – это сама юность империи и как бы «некая мощная зрелость». Период от Августа до Траяна Флор характеризует как время, когда из-за бездеятельности цезарей народ «как бы одряхлел и перекипел», а время Траяна – как вторую молодость, когда старость империи, если можно так выразиться, «зазеленела возвращенной юностью».
Флор таким образом раскрывает тайну империи, и не только римской. Расширение территории постоянно питает ее. Прекращение процесса завоеваний, чем бы оно ни оправдывалось, гибельно для империи. Империя может жить, лишь постоянно тренируя мускулы, расширяясь, подчиняя своей державной воле все новые и новые территории и народы. Приостановка завоеваний, считал Флор, – это одряхление, за которым неминуемо следует смерть империи, ее распад.
Светоний. Современником Флора был Гай Светоний Транквилл, родом из Африки, личный секретарь Адриана, прославивший себя «Жизнеописаниями двенадцати цезарей». Флор в своем сочинении умышленно опустил время от Августа до Траяна. Светоний представил его в форме биографий, добавив жизнеописания Цезаря и Адриана.
Труд Светония – культурно-исторический документ большого значения, поскольку он оживляет детали придворной и обыденной жизни, мимо которых прошел Тацит, сосредоточившийся на общих исторических и психологических проблемах. Светоний изложил «времен минувших анекдоты», всевозможного рода слухи, заботясь о занимательности изложения, предпочитая ее истине. Но тем не менее он сумел из этого «дурно пахнущего» материала сложить нечто, читаемое с интересом, хотя и далекое от истории в ее строгом понимании. Последователями Светония в эпоху поздней Античности стали «Писатели истории Августов», а в Средние века – авторы «жизнеописаний королей».
Серьезной утратой для науки было почти полное исчезновение созданных Светонием биографий римских интеллектуалов, поэтов, ораторов, историков, философов, грамматиков. В отличие от биографий цезарей, их жизнеописания не заинтересовали читателей Средневековья. Труд Светония перестали переписывать, и он почти полностью утрачен.
Плутарх. Легенда утверждает, что «лучший» римский император Траян, равно как и его преемник Адриан, прислушивались в «трудах государства» к наставлениям греческого писателя Плутарха, долгое время бывшего главой администрации захолустного городка Херонея в Беотии. Что могло привлечь властителей вселенской империи в размышлениях греческого провинциала? История Плутарха прекрасно доказывает: мудрость политического деятеля и моралиста не находится в прямой связи со степенью приближения к центру власти.
Плутарх родился в конце 40-х гг. I в. н. э. и прожил около семидесяти пяти лет. Большую часть своей жизни он с удовольствием провел в своей родной Херонее, прославленной до этого лишь одним, но чрезвычайно важным событием – именно близ этого города в 338 г. до н. э. произошла жестокая битва между греками и македонянами, в результате которой Греция навсегда потеряла свою независимость, попав сначала под власть воинственного северного соседа – Македонии, а затем, по собственному выражению Плутарха, «под калигу римлян». Четыре столетия, казалось бы, достаточный промежуток времени, чтобы притупилась боль унижения у покоренного народа. Однако Греция духовно не покорилась. Когда император Нерон, совершавший в 66–67 гг. путешествие по земле эллинов, пообещал дать Греции полную свободу, она очнулась от векового политического оцепенения. Бросив искру надежды, венценосный любитель театральных представлений возбудил жар в сердцах греков, возжаждавших возродить величие классической древности, вернуть значение Эллады времен Перикла. Этот общественный энтузиазм пришелся на годы юности Плутарха, и он на всю жизнь сохранил неиссякаемую любовь к большой родине – Греции и к малой родине – Херонее, ничем не примечательному месту, казавшемуся ему самым прекрасным на земле.
При императоре Веспасиане надежды греков на свободу были грубо растоптаны. Плутарх, как и многие другие греческие интеллектуалы, воспринял это стоически. Он понимал, что Греция не может освободиться от римского владычества, которое могло быть деспотичным, как при Веспасиане, или просвещенным, как при Адриане, но всегда выражалось в попрании прав греков. Херонейский мудрец был реалистом, и выход он стал искать не на гибельном пути вооруженной борьбы против римлян, а пытаясь изменять политику и общественные нравы к лучшему, «притом берясь за дело спокойно и осмотрительно». Плутарх был прирожденным моралистом и воспитателем. Нравственные наставления пронизывают многие сочинения этого плодовитого автора, написавшего более 250 произведений в различных жанрах. Но славу, пережившую тысячелетия и не померкнувшую до наших дней, Плутарх стяжал своими «Сравнительными жизнеописаниями», которыми зачитывались и в позднеримскую эпоху, и в Средние века. Европа эпохи Просвещения, Великой французской революции и «золотого» XIX в. во многом познавала античность через образы, созданные Плутархом.
Итак, греческий писатель признавал за римлянами первенство в искусстве управления народами, однако в основе этого искусства он усматривал моральные основания, вытекающие из космических принципов мироустройства. Греки эти моральные основания не только философски осмысливали, но и воплотили в своей истории, в лучших ее героях. Для Плутарха очевидна неразрывность прошлого и настоящего Греции и Рима. Вслед за великим Полибием он утверждал, что цивилизованный мир – детище единой греко-римской истории. Плутарх, однако, меньше всего был склонен описывать ее «монументальную поступь», его увлекал человек. Герои его «Сравнительных жизнеописаний» – не плоские фигуры, а живые люди с многогранными характерами, описанные тонко, живо, остроумно, но в то же время явленные в своей исторической типичности.
В «Сравнительных жизнеописаниях» параллельно даются биографии великих греков и великих римлян: Тесея и Ромула, Ликурга и Нумы, Демосфена и Цицерона и т. д. В первом случае сопоставляются основатели государств, во втором – великие законодатели, в третьем – крупнейшие ораторы. (Всего до нас дошло сорок шесть парных биографий, часть жизнеописаний была утрачена.) Плутарх не стремился создавать историю, его интересовал человек, и прежде всего – «человек политический», т. е. человек в мире власти и общественно значимых деяний.
Античная литература и до Плутарха знала биографический жанр, но идея парного сопоставления жизнеописаний впервые была реализована писателем из Херонеи. Ему удалось блестяще воплотить столь органичные для античной ментальности представления о «двоичности», «близнечности» героев, уходящие корнями в миф, – вспомним братьев Диоскуров, Ахилла и Патрокла, Ромула и Рема. Плутарх, сопоставляя героев-«двойников», добивается убедительного доказательства единства греко-римской исторической судьбы.