Отношение христианства к античной культуре. В V в. стало совершенно очевидным, что на смену античному миру приходит мир христианский. Однако должен ли новый мир отвергнуть наследие старого и начать собственное культурное созидание на голом месте или же взять лучшее из того, что существовало прежде? Этот вопрос в течение нескольких столетий обсуждался христианскими богословами, однако особую остроту приобрел на рубеже Античности и Средневековья. В культурный синтез включались новые этнические элементы, хотя первоначально варвары вносили не созидательные, а разрушительные начала. Но и разрушение играет чрезвычайно важную роль в изменении облика общества и культуры. И последние язычники, и образованные христиане, оказавшись перед угрозой гибели, вынуждены были искать пути сохранения образованности и культуры, знаний, даже самого языка – латыни.
Еще в раннем христианстве сформировались две основные тенденции в отношении к языческой античной культуре. Осуждая мирскую жизнь в целом, одни апологеты христианства, начиная с Тертуллиана, видели в ней порождение зла, «дьявольское наваждение» и отрицали суетную мирскую мудрость. Эту позицию в начале средних веков поддержит папа Григорий Великий, а один из богословов его времени сформулирует предельно откровенно: «К чему вся эта нищета мирских знаний, какую пользу могут принести нам разъяснения грамматиков, которые способны скорее развратить нас, нежели наставить на путь истины? Чем могут помочь нам умствования Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля? Что дадут песни нечестивых поэтов Гомера, Вергилия, Менандра читающим их?» Вместе с тем при резко негативном отношении к языческим авторам само это перечисление, сделанное авторитетным богословом, придавало определенный вес осуждаемым. Показательно, что многие фрагменты античных сочинений дошли до последующих эпох в цитатах, включенных в такого рода критические контексты.
Традиция положительного отношения к античной культуре также была представлена апологетами, отцами и учителями церкви, например Климентом Александрийским, Иеронимом, которые пытались не столько осудить великих язычников, сколько сделать их своими союзниками в доказательстве истин христианского вероучения. Святой Августин колебался между этими двумя тенденциями, но объективно склонялся к последней. Он полагал, что знания язычников могут быть сохранены и использованы при условии подчинения христианской вере.
Труды христианских апологетов и отцов церкви обнаруживают, что и те, кто отрицал языческую мудрость, и те, кто стремился соединить ее с христианством, – все они вышли из риторической школы, риторической культуры, которая диктовала им формы выражения мыслей, полемики и до какой-то степени влияла на характер их мышления. Отрицаемое или принимаемое с оговорками культурное наследие древности было той питательной средой, без которой христианство не могло бы расцвести так пышно. Оно развивалось и оттачивалось в полемике с языческой культурой, дифференцировалось и приобретало философскую глубину, ибо имело в высшей степени достойного и образованного противника. Сопротивляясь, критикующий исподволь учился у критикуемого, победитель – у побежденного. Языческая интеллектуальная и языковая культура, языческая система образованности постепенно проникали в кровь и плоть христианства.
На этом можно было бы и закончить рассказ о культуре последнего века Римской империи. Однако великие империи и великие культуры не погибают в одночасье, их следы сохраняются тысячелетиями, а наследие питает новые государства и новые культуры.
«Последний римлянин». Боэций. Чтобы не прерывалась связь времен, у культурного наследия должны быть хранители, не прячущие его от чужих глаз, но, напротив, делающие его доступным для многих. Такими людьми были те, кто жил уже после падения Западной Римской империи, в начале «Темных веков», но по праву называются «последними римлянами» – по духу, культуре, поступкам, а не по времени жизни. Расскажем о самом выдающемся из них – Боэции.
Самый известный из «последних римлян» Боэций обратился к тем, кто придет за ним:
«Ныне же, храбрые, вперед стремитесь!
Не бессильны вы – пример нас учит.
Одолеете все горести земные —
Звезд достигнете!»
Аниций Манлий Торкват Северин Боэций принадлежал к высшей римской аристократии, был потомком славных римских родов, получил блестящее греко-римское образование, увлекался философией Платона и Аристотеля, разными науками и поэзией. Его недлинная жизнь (ок. 480–525) пришлась на время, когда Италию захватили остготы и образовали Остготское королевство. Несколько десятилетий оно было самым процветающим среди варварских государств. Король остготов Теодорих обладал высоким авторитетом как в варварском мире, так и при византийском императорском дворе. Он запечатлен в германском эпосе «Песнь о Нибелунгах» в образе «идеального» короля Дитриха.
В государственном управлении Теодитрих позиционировал себя как сторонник укрепления союза готов и римлян, сохранения римских традиций в области управления и функционирования римских институтов, в частности, сената, римских правовых норм. Теодорих привлекал к государственной службе просвещенных римлян, среди них оказался и Боэций, сделавший блистательную карьеру. Ее вершиной оказался пост «премьер-министра» короля варваров.
Боэций активно участвовал в решении вопросов войны и мира, писал указы, которые скреплялись подписью короля, распределял денежные средства и урожаи, принимал посольства. Он был хорошим государственным деятелем, но настоящий смысл его жизни составляли поиски истины, занятия философией и науками. Он хотел донести до современников и потомков смысл учений древних философов, о которых многие уже стали забывать в постоянных войнах и разрухе.
Сначала Боэций, как и другие просвещенные люди поздней античности, попытался систематизировать античные знания в учебниках-энциклопедиях. Совсем молодым он написал учебники по арифметике, музыке, геометрии и астрономии. Они не похожи на те, по которым занимаются современные школьники. В учебнике по арифметике нет привычных задач, но зато излагаются философские учения о числе, ибо древний математик и философ Пифагор утверждал, что число лежит в основе мира. По учебнику музыки нельзя было научиться играть на каком-либо инструменте – это считалось делом уличных или придворных музыкантов, но в нем объяснялось, что весь мир связан едиными законами мировой гармонии. Боэций распахнул учащимся «четверные врата познания», открыл для них четыре пути к мудрости – квадривиум. По учебникам Боэция в Средние века учились в школах Парижа и Лондона, Гамбурга и Болоньи, во всех университетах Европы. Не знать написанного Боэцием считалось величайшим позором.
В VI в. в Европе уже почти не осталось людей, которые могли бы читать и писать по-гречески, а ведь это был язык величайших мыслителей Античности. Латынь тоже сильно изменилась под влиянием варварских языков. В этот период начали складываться первые основы французского, испанского и итальянского языков, тесно связанных с латынью и поэтому называющихся романскими. Но латынь, огрубевшая и упрощенная, все же оставалась в Средние века языком философии, теологии и образования. Боэций задумал перевести на латинский язык и тем самым сделать более доступными сочинения Платона и Аристотеля, дать к ним комментарии. Ему удалось перевести только логические сочинения Аристотеля. Эти переводы и комментарии к ним Боэция и составили корпус «старой логики», из которой выросла средневековая схоластическая философия.
Казалось, Теодорих был весьма доволен своим министром. В 522 г. король представил Боэцию высшее свидетельство своей благосклонности: оба сына философа, еще не достигшие совершеннолетия, были избраны консулами. Люди на улицах Равенны забрасывали колесницу Боэция цветами. Однако внезапно (после получения Теодорихом анонимных писем) отношение короля к Боэцию резко изменилось. Он не стал выяснять, правда ли то, что сообщали анонимы, и обвинил Боэция в государственной измене. Среди особо тяжких грехов обвиняемого назывались занятия философией и «любовь к мудрости». Боэций был сослан в далекую Павию, а затем заточен в темницу неподалеку от нее.
Боэций знал, что его ждет смерть. Однако и перед лицом смерти он не стал обращаться к Христу – царю небесному, ни к Теодориху – королю земному. Подобно римским стоикам, он искал опору в мудрости. Боэций нашел силы достойно принять свой жребий, закалив дух в беседах с госпожой Философией, о чем он и поведал в «Утешении». Философию Боэций назвал «единственной целительницей человеческих душ», открывающей путь к высшему благу, к богу, которого он представлял скорее как неоплатоник, чем как христианин. Он считал, что бог есть Единое, Высший Разум, Высшее Благо. Боэций был убежден: средство достижения блаженства не нищета духа, но его исключительное богатство. И не ограниченное благоразумие, но истинная мудрость, не пассивная добродетель, но нравственная устремленность ведут человека к счастью. Оптимизм Боэция – не поверхностный оптимизм человека, не ведающего последствий своих поступков, но оптимизм мудреца, сознающего всю меру ответственности перед жизнью и будущим.
«Утешение философией», созданное Боэцием в темнице перед казнью, в Средние века было самым популярным сочинением после Библии и произведений Аристотеля. Великий итальянский поэт Данте в своей «Божественной комедии» поместил Боэция в «Рай» как «чистый дух, который лживость мира являет внявшему его словам» и видел в нем опору в годы собственного тяжкого изгнания. Английский гуманист Томас Мор, автор знаменитой «Утопии», видел в жизни Боэция достойный пример для подражания и перевел «Утешение» на английский язык.
В хаосе распада общества средством, которое облегчало ощущение трагичности происходящего, стало обращение к опыту предков, к истории. Римский историк Аммиан Марцеллин писал: «Люди, не сведущие в истории древних времен, говорят, будто на государство никогда не опускался такой беспросветный мрак бедствий, но они ошибаются, пораженные ужасом недавно пережитых несчастий. Если проследить события давних