л не кровопролитные войны, а мирный труд.
Разумеется, это выдумка, отражающая состязательный (агональный) характер греческого мышления. Гомер и Гесиод не могли встретиться, поскольку жили в разное время. Выдумку эту породило не только новое отношение общества к миру и войне, определившее победу нового поэта над старым, но и то, что Гесиод был, в отличие от «великой тени» Гомера, поэтом, обладавшим биографией.
Источником биографических сведений о Гесиоде является его поэма «Труды и дни», написанная в VII в. до н. э. Из нее мы узнаем, что некто из малоазийского города Кимы переселился с двумя сыновьями – Гесиодом и Персом – в Беотию, в деревню Аскру, на территорию полиса Феспии и стал там обрабатывать небольшой участок земли. В центре повествования – семейный конфликт, обычный для Греции, где земли не хватало. После смерти отца младший из братьев, Перс, вместо того чтобы отправиться с другими колонистами на поиски пропитания, отсудил себе часть отцовского участка. Подарки судьям-мздоимцам разорили Перса, и ему ничего не осталось делать, как обратиться к честному и рассудительному брату Гесиоду, который, не держа зла, дал ему совет, как надо жить и трудиться, чтобы избежать нищеты. Вокруг этого центрального эпизода и разворачивается пересыпанное притчами, поговорками и пословицами повествование о необходимости честного, угодного богам труда.
Из поэмы встает реальная картина жизни полиса конца VIII – начала VII в., расположенного в области, где ремесло и торговля играли второстепенную роль. Но все же и здесь произошли экономические перемены, что видно из трехсот строк, содержащих наставления по мореплаванию. В заключительной части поэмы приведены житейские советы: в каком возрасте жениться и какую надо выбрать жену, чтобы она не пустила на ветер все, добытое тяжким трудом, как относиться к родственникам, к богам. Вероятно, заключительная часть поэмы является поздним дополнением.
История человечества представлена в «Трудах и днях» как неизменное ухудшение жизни каждого из последующих поколений. Первое поколение пользовалось благами века золота, когда труд был людям в радость, когда сами люди отличались от богов лишь тем, что были смертны, но и смерть не приносила им мучений. Следующее поколение, связанное с серебром, утратило благочестие людей золотого века и было обречено на пребывание в Аиде, правда, не в самом худшем его месте. Третье поколение – это поколение меди, отличавшееся воинственностью и жестокостью. Четвертое, предшествующее поколению самого поэта, наделено более светлыми чертами, но и его погубила война. Это поколение героев, павших под Фивами и Троей и после гибели перенесенных на остров блаженных. О пятом поколении Гесиод говорит так:
Если бы мог я не жить с поколением пятого века!
Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться.
Землю теперь населяют железные люди. Не будет
Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя.
Взгляд Гесиода на будущее людей железного века всецело пессимистичен, и сразу же за рассказом о железном веке следует басня о соловье и ястребе с ее моралью: с сильным не тягайся.
В другой своей поэме, «Теогония» («Происхождение богов»), Гесиод пытается осмыслить судьбу мира как преодоление хаоса и неподвижности. В схеме Гесиода это рисуется так: сначала зародился Хаос, а за ним «широкогрудая Гея» (Земля), Тартар (глубочайшие недра земли), затем Эрос (олицетворение любви) и его порождения Мрак и Ночь. От их соединения появились Свет, Эфир и День. Земля сама из себя произвела Небо, Горы и «бесплодное море», а потом, соединившись с мужским началом, Небом, родила Титанов, которых сменили Боги.
Ученые выяснили, что этой схеме происхождения мира Гесиод был обязан восточным мифам, как правило, неизвестным Гомеру. У Гомера боги предстают в виде отдельных существ, а не как ступень последовательного развития мира. Боги Гесиода отделены от людей, почти не общаются с ними и лишены их пороков. Иногда Гесиод упоминает и героев как участников походов против Фив или Трои, но лишь для того, чтобы напомнить, что они погибли ужасной смертью на «злой войне». Войну Гесиод не одобряет, видя в ней наказание, посланное людям богами, результат козней богини раздора Эриды.
Подражатели. На Гомере и его сопернике Гесиоде эпос не обрывается, несмотря на то, что новые времена были далеко не эпическими. У гениев всегда бывают подражатели. Подражателей Гомера, его эпигонов называли кикликами (от «киклос», или «цикл» – круг), потому что они, дополняя Гомера, а затем и друг друга, очертили в своих поэмах весь круг мифологии. Троянской войне, из которой Гомер выбрал «гнев Ахилла» и странствия Одиссея, были посвящены киклические поэмы «Киприя», «Эфиопида» и «Разрушение Илиона». Мифы фиванского цикла разрабатывались в «Эдиподии», «Фиваиде», «Эпигонах». Существовали поэмы, посвященные легендарной истории отдельных городов и героев. Все киклические поэмы были написаны гекзаметром, сохранили гомеровские приемы описания и компановки образов, но не отличались особыми художественными достоинствами.
Подражания Гомеру настолько навязли у всех в зубах, что не обошлось без пародии на его поэмы. Пародия «Война лягушек и мышей», появившаяся на рубеже VI и V вв. до н. э., высмеивала гомеровский пафос, гомеровские литературные приемы. Царь необозримого лягушачьего племени Вздуломорд вызвался перевезти на своей могучей спине мышонка Крохобора, но в страхе перед невесть откуда появившейся змеей нырнул на дно вместе с беспомощной ношей. Мстя за погубленного, мыши ополчились и объявили земноводным войну, которая описана в героических тонах и с гомеровской доскональностью. Готовясь к сражению, отважные герои похваляются родословной перед выстроившимися мышами и лягушками. Погибших оплакивают и погребают. За битвой наблюдают с Олимпа боги.
В русле подражаний Гомеру находятся и гимны богам, самые крупные и древние из которых называются «гомеровскими».
Прекрасен созданный в «Гимне Деметре» (VII в.) образ страдающей Богини-Матери, дарующей людям, которые оказали ей поддержку, культуру хлебопашества и учреждающей Элевсинские мистерии.
Человек, поющий о любви и ненависти. За эпосом из существовавших с давних времен трудовых, застольных, свадебных песен стала развиваться лирическая поэзия. Для нас греческая лирика VII–VI вв. до н. э. – это груда обломков, извлеченных в виде цитат из античной прозы, и истлевших папирусных свитков – из мусорных куч Египта. Но каждый из этих обломков является как бы фрагментом расписной керамики тех столетий, сверкнувшим сквозь пыль, поднятую лопатой археолога. Цельное или почти цельное стихотворение – большая редкость. Как ни верти отдельные обломки, они не прикладываются друг к другу. Но даже в нескольких строках проглядывает художественное открытие мира чувств, неведомого великому Гомеру. Гомер говорит полным голосом, почти кричит, а лирическому поэту доступна вся радуга человеческих чувств, все тона и полутона, и даже шепот.
Неведомый мир чувств, открытый лирическими поэтами для античной, а вслед за нею и европейской поэзии, был также и миром новых ритмов и поэтических размеров. Ибо не подходил строгий и мерный гекзаметр ни для невнятного любовного шепота, ни для страстной ворожбы, ни для яростного вопля обманутой любви.
Поэт VII в. до н. э. Архилох нашел такие слова для передачи чувств к своей невесте Необуле:
От страсти обезжизневший,
Жалкий, лежу я, и волей богов несказанные муки
Насквозь пронзают кости мне…
Когда же отец Необулы обманул Архилоха, жених обрушивает на него град колкостей и насмешек:
Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб,
Кто разума лишил тебя?
Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе
Ты служишь всем посмешищем.
Пришлось как-то другому лирическому поэту, Алкею, спасаясь бегством, бросить свой тяжелый щит. Позор! Но Алкей не постеснялся сделать сюжетом стиха и то, о чем другой бы не стал распространяться:
Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.
Сам я кончины зато избежал. И пусть пропадает
Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.
Будто бы этот щит был найден кем-то и повешен в храме Аполлона в Дельфах. Позор, перенесенный на поле боя, был искуплен поэзией.
Гомеру принадлежат десятки тысяч строк, но он пожалел и одной, чтобы рассказать о себе, и остался для человечества вечной тенью. Архилох и Алкей встают из стихов как личности, их не спутаешь между собой и с другими поэтами.
Таковы же и Сапфо, Феогнид, Анакреонт – поэты, которым не уставал удивляться античный мир. Сапфо в древности называли «десятой музой». Ее профиль чеканили на монетах. Она рассказывала о своей любви так, как это еще не удавалось никому. Эрос в стихах Сапфо приобретает космическую силу:
Словно ветер, с горы на дубы налетевший,
Эрос души потряс нам.
Сапфо можно принять за обезумевшую жрицу любви, но вот она оказывается рядом с возлюбленным:
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно слушает голос…
Лишь тебя увижу, – уж я не в силах вымолвить слова.
Но немеет тотчас язык, под кожей
Легкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза,
В ушах же звон непрерывный…
Греческие скульпторы изображали богиню Афродиту по-разному, но все же так, что ее легко можно было отличить и от Артемиды, и от Афины, и от Геры. У Сапфо было столько Афродит, сколько встреч.
Выходец из соседнего с Афинами полиса Мегара Феогнид (VII в. до н. э.) – своеобразная фигура в кругу эллинских поэтов. Став изгнанником и бедняком, потеряв свою землю, он поставил целью научить сограждан линии поведения, которая может спасти полис от угрожающих ему бед. Главный источник несчастий для поэта – народ, для которого он находит эпитет со значением – подлые, низкие, грязные. Во времена Феогнида были уже и те, кто успел разбогатеть, но для него нет разницы между бедным и богатым «смердом». Он возмущен поведением знатных людей, готовых ради наживы ввести в свой дом невесту «дурной породы». С его точки зрения, для полиса пагубны какие-либо уступки народу, и он призывает давить его, душить и топтать. Феогнид видит еще одну опасность: рождается в городе младенец, и никому не ведомо, что вырастет из этого милого лепечущего создания. А вырастает из него тиран, заставляющий граждан плясать под свою дудку. В результате этого государство, как корабль, спустив белые паруса, носится во мраке по бурному морю, умелый кормчий отстранен, а команда даже не вычерпывает переливающуюся через оба борта воду, а занята разграблением корабельного имущества.