Античность: история и культура — страница 31 из 163


«Бельмо на глазу Пирея». Из порта Пирей, отстроенного по инициативе Перикла знаменитым милетским архитектором Гипподамом, открывался радующий взгляд афинянина остров Саламин, напоминая о славной победе над персами и основателе морского могущества страны Афин Фемистокле. Но в том же заливе, отделявшем Аттику от Пелопоннеса, находился небольшой остров Эгина. О богатстве расположенного на нем города, нажившегося на торговле с далеким Западом, ходили легенды по всей Элладе. Периклу, мыслившему себя наследником дела Фемистокла, Эгина виделась «бельмом в глазу» Пирея. Операция по удалению бельма была осуществлена пять лет спустя после гибели Эфиальта, когда Перикл прочно утвердился во главе афинской демократии.

В Эгине, как и в большинстве других полисов Греции, шла борьба между демосом и аристократией. Воспользовавшись просьбой вождей демократии о поддержке, афиняне послали на остров флот из 70 кораблей, захватили остров и разрушили городские стены. Полис Эгина перестал существовать. На острове появились афинские поселенцы.

Престиж главы морского союза возрос настолько, что вскоре и союзная казна, хранившаяся на Делосе, была переправлена на афинский акрополь.


Триеры покидают Пирей. В 444 г. до н. э. Перикл, наконец, был избран на высшую в Афинах должность первого стратега.

Весною этого же года, как только кончились опасные зимние бури, десять афинских триер покинули порт и взяли курс не на Эгину и не к островам Эгейского моря, союзным Афинам, а к берегам Италии. Палубы их заполняли не вооруженные воины, а мирные граждане, все те, кто по предложению Перикла, оформленному постановлением народного собрания, должен был поселиться на новом месте, в землях, принадлежавших когда-то Сибарису.

Незадолго до этого потомки сибаритов обратились к двум гегемонам Эллады – Спарте и Афинам – с просьбой помочь им возродить город. Спарта на этот призыв не отозвалась. Перикл же решил воспользоваться случаем, чтобы внедрить афинскую (ионийскую) колонию между двумя дорийскими – Кротоном и Тарентом.

Колония выросла на небольшом расстоянии от разрушенного за полстолетия до того Сибариса. Отстроенная по Гипподамову плану, она не напоминала своего прославленного предшественника и получила другое название – Фурии. Среди первых поселенцев Фурий были философ Протагор (тот самый, который сказал, что человек – мера всех вещей) и историк Геродот, к тому времени уже прославившийся, но в Афинах остававшийся метеком. Обретя именно здесь впервые после бегства из Галикарнаса гражданство, он завершает свой труд, в который включает и сведения о прошлом народов Италии, в том числе и этрусков, полученные из первых рук.

Поскольку к моменту выведения колонии не прошло и двух лет, как был заключен со Спартой договор о тридцатилетнем мире и дружбе, Перикл сделал все, чтобы появление ионийцев в зоне дорийского влияния не вызвало нежелательного конфликта. Официально новый полис, основанный Афинами, считался 148 колонией не афинской, а общеэллинской – наряду с афинянами, составившими в Фуриях четыре филы, на афинских триерах были переправлены и пелопоннесцы (три филы), и фиванцы (тоже три филы). Надо думать, что это были те из пелопоннесцев и фиванцев, что сочувственно относились к афинской политике, и их присутствие в составе переселенцев ничего не меняло в политических планах Перикла (не случайно в первый же год своего основания Фурии начали войну с дорийским Тарентом). Но правила игры были соблюдены.


Золотой век афинской демократии. С именем Перикла связан наивысший расцвет афинской демократии. Впервые в истории человеческого общества любой бедняк мог реально принять участие в управлении государством. Был отработан и механизм такого участия. Кому заседать в совете пятисот, кому вершить суд в гелиэе – решал слепой жребий. Поднятием рук выбирались только стратег (поскольку должность главы государства и полководца требовала определенных качеств), начальник конницы и казначей, отвечавший за сохранность казны.

«Скромность знания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-нибудь услугу государству», – говорил, по утверждению историка Фукидида, Перикл, подчеркивая преимущества государственного строя Афин. К этому надо добавить, что препятствием не была и скромность средств: благодаря введенной Периклом системе оплаты должностей (2–3 обола в день) можно было не заботиться о пропитании.

Жребий обеспечивал равные возможности любому гражданину, от возможности же проникновения к власти людей, чем-либо себя запятнавших, существовала как будто надежная защита – процедура контроля: отобранные по жребию граждане, прежде чем стать членами суда или совета, проходили проверку перед судьями предыдущего года, а если вынесенное решение казалось несправедливым, могли его обжаловать в высшем суде – народном собрании.

Одновременно Перикл разворачивает широкое строительство, которое не только превращает Афины в самый прекрасный из городов Эллады, но дает заработок тем, кого начал оттеснять с рынка рабский труд. Тех же, кто оказался лишенным земельного участка или имел недостаточный для пропитания надел, стратег наделял землей на территории союзников. Одна за другой партии военных поселенцев – клерухов – покидают Афины, чтобы занять клер самой плодородной земли и своим присутствием обеспечить верность союзников.


Союзники или данники? 10 000 клерухов, расселенных по союзным городам, были внушительной силой. Присутствие их стало особенно важным для Афин после завершения войны с Персией, поскольку исчезновение внешней опасности делало союзников все менее склонными к выплате фороса, из года в год возраставшего и шедшего на масштабное строительство в Афинах и оплату афинских должностных лиц. Естественное раздражение союзников вызывало и то, что афиняне требовали от вошедших в союз полисов отказа от собственной монеты и использования в денежных расчетах только афинских «сов». А требование являться для судебных разбирательств в Афины казалось самым бессовестным грабежом, потому что судили союзников не бесплатно.

Во многих полисах Афинского морского союза находились афинские гарнизоны. Там действовала и афинская администрация, наблюдавшая за ситуацией, ведавшая наряду с местными органами сбором и доставкой в Афины дани. Союзникам приходилось содержать до 700 афинских должностных лиц, находившихся на их территории постоянно, а также оплачивать деятельность периодически посылаемых к ним афинских послов.

Так Афинский морской союз фактически превратился в Афинскую морскую державу. Союзники пользовались автономией, в некоторых полисах сохранялись аристократические и олигархические режимы, но гегемония принадлежала Афинам, осуществлявшим ее с помощью морского флота, складывающегося бюрократического аппарата и гарнизонов в городах. Благами демократии пользовался лишь афинский демос, получавший наибольшие выгоды от гегемонии Афин в союзе.

Некоторые из полисов, еще при Эфиальте поняв, что союз перестал быть добровольным, пытались из него выйти. Они воспринимались как «бунтующие союзники», и их силой оружия, ими же оплачиваемого, водворяли на место.


Щупальца Афин тянутся к Понту. Держа под пристальным вниманием союзников, немедленно пресекая любую их попытку к независимости, Перикл не упускал из виду и главной цели – установления гегемонии над всей Грецией. Поэтому его взор был обращен и к Понту Эвксинскому. Там Афины не имели своих колоний, но большая часть греческих полисов на берегах Понта была колониями Милета, города, входившего в Афинский союз, 150 где при Перикле стоял афинский гарнизон. Афинские гарнизоны находились и в городах на берегах Геллеспонта и Боспора Фракийского – в Византии и Кизике, – не говоря уже о городах Халкидики. Так что афинская демократия могла себя считать наследницей Милета в господстве над Понтом и обладала ключом к нему – проливами.

Среди самых значительных милетских колоний Понта была основанная на его южном берегу Синопа, которая сама основала много колоний, в том числе Трапезунд. В начале V в. до н. э. власть в Синопе захватили тираны, и местные демократы обратились в Афины за помощью. Перикл отправил в Понт мощную флотилию и сам ее возглавил. Тираны были свергнуты. В городе установилась демократия. На земли, отнятые у тиранов, было отправлено 600 афинских клерухов.

Трудно сказать, доплыл ли афинский флот только до Синопы или обогнул весь Понт, побывав в Ольвии и других городах, основанных Милетом. Биограф Плутарха, сообщавший об этой экспедиции, расценивает ее как демонстрацию силы варварским народам. Можно думать, что не только им. Ведь на берегах Понта находились и дорийские колонии, да и государства Пелопоннесского союза, зная о масштабности этой экспедиции, должны были понять, что точно такой поход Перикл может совершить не только на север, но и на запад.


В Пелопоннесском союзе. Усиление Афин не прошло незамеченным в стане противников демократии, общепризнанным вождем которых была Спарта. К середине V в. до н. э. Пелопоннесский союз превратился в мощное военно-политическое объединение. В него вошли все полисы Пелопоннеса (кроме враждовавшего со Спартой Аргоса), ряд городов Средней Греции, в том числе сильный сосед Афин Фивы и мелкие полисы Фокиды, а также прилегающие к Пелопоннесу острова Адриатики. Спарта и большая часть ее союзников были неразвитыми в экономическом отношении государствами со слабо поставленными ремеслами и торговлей; руководящую роль в них играли консервативные общественные прослойки. Но в союз входили и такие ремесленные и торговые центры, как Коринф, Мегары и Сикион, соперничавшие с Афинами. Они-то и обеспечивали потребности союза в оружии и кораблях.

Пелопоннесский союз был организован менее жестко, демократичнее, чем Афинский морской союз. На собрании союзников каждый, даже самый маленький полис обладал одним голосом. Вступление в союз и выход из него были добровольными. Не существовало какой-либо общей администрации, общих финансов и регулярных взносов на нужды союза, за счет которых кормился бы гегемон. В эпоху великого противоборства Спарты и Афин неизвестно ни одного случая, когда бы спартанцы пользовались своим военным превосходством для установления в союзных им городах выгодных для себя политических порядков или наиболее надежных политических деятелей. Это делало Пелопоннесский союз более прочным, чем какое-либо иное военно-политическое объединение Греции.