ись уклониться от исполнения супружеских обязанностей («Лисистрата»). В комедии «Мир» афинский земледелец совершает на гигантском навозном жуке полет к олимпийским богам, чтобы вернуть на землю богиню мира.
Комедии Аристофана содержали острую критику афинской демократии, ее завоеваний и вождей. Бескомпромиссность этой критики служит свидетельством зрелости гражданского коллектива, высокого уровня его политической и эстетической культуры. Аристофан осмеивает утопические попытки излечения болезни демократии, софистическую философию («Облака»), равно как и драматургию, если она выражает идеи этой философии («Лягушки»).
И трагедии, и комедии ставились на театре в дар Дионису (вторичное представление было бы кощунством, ведь нельзя же дважды дарить одно и то же), поэтому авторам приходилось писать все новые и новые пьесы. И только после смерти драматургов их произведения ставятся в многочисленных театрах античного мира, читаются и изучаются. Складывается обширная научная литература, посвященная каждому из драматургов-классиков. Колоссально влияние Эсхила, Софокла и Еврипида на культуру Нового и Новейшего времени: нет числа постановкам, переделкам, переосмыслениям, ставящим афинских драматургов в ряд наших современников.
Анаксагор против Гелиоса. Процветание родного города убеждало афинян в том, что Афины находятся под покровительством богов, и гражданам остается лишь соблюдать отеческие законы и приносить жертвы богам, ибо те или иные военные и прочие неудачи результат отступления от этих законов и неверия в могущество богов. Именно с этих позиций оценивались афинянами взгляды чужеземца, выходца из Малой Азии Анаксагора, появившегося в Афинах вскоре после победы греков над персами. К удивлению афинян, гордившихся своей родиной, Анаксагор о своем родном городе ничего не рассказывал и на вопрос, откуда он родом, показывал на небо. Нет, он не хотел сказать, что свалился с неба на землю, а намекал, что устремлен всеми своими мыслями к небу, к его тайнам, а не поглощен земными заботами.
И остался бы Анаксагор в глазах афинян безобидным чудаком, если бы во времена Перикла по городу не распространились слухи, что чужеземец кощунственно объявляет гром не грозным голосом владыки Олимпа Зевса, а звуком, возникающим при столкновении грозовых облаков. Некто, втесавшись в число учеников чужеземца, клятвенно уверял, будто Анаксагор назвал Гелиоса «глыбой, огненной насквозь, величиною поболее Пелопоннеса». Поначалу этот донос сочли клеветой, но вскоре в театре под акрополем была поставлена трагедия Еврипида, того самого Еврипида, которого часто видели среди учеников Анаксагора. На этот раз слова Анаксагора о Гелиосе услышали из уст актера десятки тысяч зрителей, и ничего не оставалось делать, как привлечь чужеземца к суду.
Отвечая на обвинение в безбожии, Анаксагор уверял, что далек от того, чтобы представить мир грудой бездушных камней, а, напротив, уверен, что Землей, Солнцем, Луной и всеми небесными светилами управляет Разум и что этот Разум и дал толчок кругообразному движению всей постоянно расширяющейся вселенной. На прямой же вопрос, назвал ли он Гелиоса «огненной глыбой», обвиняемый ответил: «Да».
И быть бы ему приговоренным к смерти, не явись на суд Перикл, красноречивейший из смертных. О нет! Перикл не стал витийствовать о природе богов и первоначальном толчке, а поведал, как ему дорог Анаксагор, обучавший его в юности и как будто бы не нанесший этим Афинам никакого ущерба. После этого первый стратег объяснил, какая дурная слава падет на город, если афиняне начнут расправляться с людьми, думающими иначе, чем они. И смягчились сердца судей. За оскорбление Гелиоса был назначен штраф в пять талантов (их внесли в казну ученики Анаксагора) и изгнание.
На следующий день кто-то из друзей, провожая Анаксагора, садящегося на корабль, сказал сокрушаясь: «Как же ты будешь жить, лишившись общения с афинянами?» – «Это они лишились общения со мной», – ответил философ, поднимаясь по сходням.
Корабль, принявший на борт изгнанника, был из маленького, ничем не примечательного городка Лампсака. Но слава о мудрости Анаксагора пришла и сюда – ранее его самого, и философ был окружен вниманием лампсакийцев. У него появились новые ученики. Когда Анаксагор занемог, правители города пришли к его ложу и спросили, есть ли у него какое-либо желание. «Пусть, – сказал умирающий, – в месяц и день моей смерти учащиеся будут освобождены от занятий».
Человечество высоко оценило Анаксагора, связав с его именем начало античной науки. Нет ни одного сколько-нибудь значительного древнего мыслителя и писателя, который бы не отдал должное его мудрости. Даже историк христианской церкви Евсевий, ведший летосчисление от патриарха Авраама, счел нужным отметить, что в 1517 г. от Авраама, на первом году 70-й Олимпиады достиг славы «физик Анаксагор», а на 1557 г. от Авраама, на первом году 80-й Олимпиады, «умер Анаксагор». В конце XVII в. французский мыслитель Пьер Бейль вступил в своем «Словаре» в полемику с Анаксагором так, словно бы с ним, сходящим с корабля, встретился где-нибудь в Тулузе или Марселе. Гёте сделал Анаксагора героем своего «Фауста». Русский поэт Константин Бальмонт начал свою книгу «Будем как солнце» цитатой из Анаксагора.
Мудрость за драхмы. В 427 г. до н. э., год спустя после того, как скончался Анаксагор, в Афины перебрался и создал там свою школу выходец из Леонтин, города греческой Сицилии, Горгий. На его родине в течение уже нескольких десятилетий можно было наряду с добрым конем, золотым ожерельем и пестротканным ковром приобрести за сходную цену и мудрость. Ею с выгодой для себя торговали переходившие из города в город в поисках нуждающихся в этом не совсем обычном товаре учителя, называвшие себя софистами. Термин этот они возводили к понятию «мудрец» (по-гречески «софос»), безразличные же к их товару люди или те, кто полагал, что мудростью вовсе нельзя торговать, считали слово «софист» производным от «софисма» – уловка, ухищрение. Во всяком случае, в древности софистов не путали с философами, хотя оба понятия объединялись словом «софос».
Софисты брались за драхмы научить всем премудростям своего искусства, на практике заключавшегося для обывателя в умении строить доказательства на основе вероятностей и правдоподобия и выигрывать в суде самые безнадежные процессы, делая, как говорили учителя, «силою слова малое большим, большое малым, новое древним, древнее новым» или, как упрекали их противники, – черное белым, а белое черным.
Одновременно они готовы были объявить себя и наставниками молодежи. Это особенно возмущало граждан эллинских полисов – ведь в отличие от школы грамоты, начальной школы, доступной любому ремесленнику, тонкости литературного и философского образования были доступны людям состоятельным и презиравшим всякий труд – не только ремесленный, но и творческий. Недаром позднее греческий писатель Плутарх как о само собой разумеющемся рассуждал: какой юноша не восхищается творениями Фидия, но кто бы из порядочной семьи захотел сам стать Фидием! И вдруг в сферу ремесленного, оплачиваемого труда попадает то, что всегда было достоянием высшего слоя общества! Философия и плата за обучение казались несовместимыми.
Несмотря на возмущение старшего поколения, видевшего в софистах «ловцов богатых юнцов», молодежь Афин восторженно встретила новых учителей мудрости и даже готова была сопровождать их в странствиях, присутствуя как на дискуссиях о высоких материях, так и на судебных процессах по ничтожным житейским поводам, и нередко выносила победителей на руках.
Все подвергая сомнению, во всем вскрывая невидимые поверхностному взгляду противоречия, софисты, к неудовольствию ветеранов греко-персидских войн, разрушили вместе с бездумным отношением к миру, обществу и государству чувство патриотизма, на котором, как на скале, зиждилась созданная трудами предшествующих поколений Афинская морская держава. И не взойти бы зернам сомнений на камне, если бы в нем не появились первые трещины, вызванные военными неудачами в схватке со Спартой за гегемонию в греческом мире.
Вопросы задает Сократ. Задавать вопросы со времени появления софистов стало в Афинах делом привычным. А вот отвечать на них софисты не пытались, а учили, как уходить от ответа. Поэтому вопросы, задаваемые софистами, были вскоре афинянами забыты. Вопросы же, заданные Сократом, помнят и до сих пор.
В один из дней (впоследствии никто не мог сказать, в какой, но наверняка в начале Пелопоннесской войны) то с одним, то с другим афинянином стал заговаривать уже немолодой человек с крутым лбом и вздернутым, как у Фавна, носом. Одни знали его как доблестного воина, другие – как супруга сварливой Ксантиппы, третьи – как ваятеля, продолжившего дело своего отца, хотя, может быть, и не столь успешно, как этого хотелось каменотесу Софрониску.
Вступая с гражданами в беседу, Сократ не навязывал им своих мыслей, а только задавал вопросы, на первый взгляд безобидные, но все же заставлявшие задумываться и сомневаться, размышлять над своим поведением, докапываться до скрытого, глубинного смысла и отказываться от всего, что ранее казалось очевидным и не требующим размышления и оценки. Вопросы, которые задавал Сократ, были просты, и ответить на них не стоило труда, но за первым вопросом следовал другой, третий. Вопросы, как льняные нитки, сплетались в сеть, так что вопрошаемому, порой обескураженному и терявшему дар речи, казалось, что Сократ вытаскивает его, как рыбу из воды.
Горшечники, башмачники, колбасники, каменщики были людьми опытными в своем деле и могли бы ответить на многие связанные со своим ремеслом вопросы. Но те, что задавал Сократ, были им непривычны. И некоторые огрызались: «Что ты все спрашиваешь и спрашиваешь? Почему бы тебе не ответить самому?» На это Сократ отзывался с обезоруживающей искренностью, что он и сам толком ничего не знает и хочет лишь помочь собеседнику в рождении истины, подобно тому, как повивальная бабка, какой была его мать, помогает появлению на свет нового человека. Другие сразу же уходили, отмахиваясь от Сократа, как от надоедливого овода. Третьи, как, например, выходец из благополучной зажиточной семьи Платон, остановленный Сократом на одной из улочек, шли за ним, словно завороженные. Аристофан, редко бывавший в Афинах (городской суете он предпочитал деревенскую тишь), выслушал Сократа до конца и отвечал на его вопросы, как мог, а через год показал народу комедию «Облака», в которой вывел неприятного собеседника болтающимся между небом и землею в гамаке и смущающим народ своими заумными вопросами и вредными сомнениями. Гамак был символом оторванности от жизни, беспочвенности новой философии. Но кто-кто, а Сократ твердо стоял на родной земле Афин, ощущая каждую ее неровность босыми ступнями, чувствуя подземный гул катастрофы в то время, когда остальным будущее виделось в радужном свете. Более двадцати лет Сократ жалил афинян своими вопросами, как овод разжиревшего коня, пока не случилось то, о чем он их многократно предупреждал. Афины потерпели поражение от Спарты, демократия была сокрушена. Восторжествовала тирания. А когда все же тиранов удалось изгнать и восстановить демократию (403 г. до н. э.), сразу же был устроен су