Неаполь взывает о помощи. Повод к новому столкновению Рима с самнитами дал Неаполь. К 30 г. III в. до н. э. это был процветающий полис, славящийся по всей Италии своим великолепным вином, благоуханным розовым маслом, зловонной серой, золотистой айвой и каштанами. Здесь продолжали говорить на греческом языке, верить в греческих богов и устраивать каждые четыре года прославленные музыкальные состязания, хотя потомки первых основателей греческой колонии, Партенопеи, давно уже смешались с кампанцами и самнитами. Варвары стали греками, изменив на греческий лад свои имена. Впрочем, неаполитанский полис в это время удивительным образом состоял из двух городов, отделенных друг от друга территориально: Палеополь (Старый город) и Неаполь (Новый город). В Палеополь проникает при посредничестве самнитского города Нолы отряд самнитских горцев, и жители Нового города призывают на помощь римлян.
В 324 г. до н. э. из Рима выходит армия во главе с диктатором Публилием Фероном и занимает пространство между двумя греческими городами. Палеополь был сильно укреплен, и военные действия затянулись. Тогда, исходя из исключительной ситуации, римский сенат впервые в истории продлил должностному лицу полномочия. Жителям Палеополя удалось освободиться от засевших в его стенах самнитов, что было расценено в Риме как выдающаяся победа: Публилий Ферон получил триумф за победу над Палеополем и самнитами. Тогда же с Неаполем был заключен союз. Римляне укрепились в одном из самых значительных и важных в стратегическом отношении городов Кампании.
Кавдинская катастрофа. Расценив это вмешательство как нарушение договора, самниты объявили римлянам войну. Вызов был принят, и весной 321 г. до н. э. в Самний выступили римские легионы во главе с обоими консулами – Титом Ветурием Кальвином и Спурием Постумием. Военачальником самнитов был Гай Понтий, уже проявивший себя в сражениях с римлянами и пользовавшийся особой популярностью, ведь его отец считался ученым человеком, поскольку прошел на юге Италии обучение у философа-пифагорейца и даже беседовал с царем философов Платоном. Понтий решил заманить римлян в ловушку. Он укрыл свое войско в лесах над Кавдинским ущельем и приказал дюжине своих воинов, переодевшись пастухами, пасти скот на некотором расстоянии друг от друга. Римские воины, посланные в разведку, наткнулись на первых пастухов и привели их в лагерь, чтобы допросить, где находится внезапно скрывшееся из виду самнитское войско. Пастухи сказали, что самнитские легионы отправились в Апулию осаждать город Луцерию. Пастухам консулы не поверили и послали за новыми «языками». И кого бы ни приводили, все в один голос утверждали то же, что и первые пастухи. Тогда консулы решили выступить к Луцерии, чтобы там напасть на самнитов.
К Луцерии можно было пройти берегом Адриатического моря, кружной, но безопасной дорогой, и напрямик, через горы, по узкому и извилистому Кавдинскому ущелью. Избрав второй путь, легионы втянулись в ущелье и довольно долго по нему шли, пока не наткнулись на перегораживавший ущелье завал из свежесрубленных деревьев и камней. Тогда же были замечены над ущельем и неприятельские отряды. Посланная консулами разведка доложила, что точно такой же завал появился у входа в ущелье.
Консулы созвали своих легатов и трибунов в надежде найти какое-либо решение. Но его не было. Оставалось ждать, когда кончится провизия, и погибать от голода. Но и самниты находились в столь же затруднительном положении, не зная, как воспользоваться редкой удачей: перебить римлян или отпустить, добившись выгодного для себя мира. После долгих споров они приняли второе решение, навязав консулам мир, но, отпуская римлян, приказали им нагишом проползти под ярмом – двумя воткнутыми в землю копьями, поддерживавшими третье. Это было подобие импровизированной триумфальной арки, через которую впоследствии римляне проводили своих пленников. Возможно, эта магическая церемония преследовала цель не унизить римлян, как это впоследствии истолковывали римские историки (а может быть, и сами потерпевшие поражение), а очистить территорию и народ от вредоносных сил, которые таились в чужеземцах. У самих римлян обряд очищения назывался «люстрацией».
А если бы Александр тогда не умер? Кавдинская катастрофа не имела для Рима последствий, подобных предшествующему поражению при речке Аллии. Горцы не воспользовались разгромом противника и не вступили в Рим, как это сделали за шестьдесят лет до них галлы.
Заканчивая свой рассказ о капитуляции римлян, римский историк Тит Ливий, труд которого является главным источником для изучения раннеримской истории, поставил вопрос: «А если бы Александр Македонский тогда не умер?» Постановка этого вопроса связана с тем, что битва при Кавдинском ущелье произошла через два года после смерти Александра, намечавшего поход в Италию.
Разумеется, ученые-историки такие вопросы не ставят и на них не отвечают. И если мы его привели, то лишь для того, чтобы подкрепить принятое нами параллельное изложение судеб Македонии и Рима, необходимость которого ощущали уже древние. Что касается Ливия, то он ставит этот вопрос еще и затем, чтобы в своем труде возвеличить Рим. Он уверен, что даже и после Кавдинской катастрофы Александру Македонскому все равно бы не удалось одолеть римлян, и римляне, разгромленные горцами, нанесли бы поражение великому полководцу. Такова была сила римского патриотизма во время написания Ливием его труда, в годы расцвета Римской империи при Августе. Это же чувство патриотизма не позволило Ливию и другим римским историкам спокойно снести позор Кавдинской катастрофы: они выдумали, будто на следующий год римляне загнали самнитов в такую же ловушку и тоже заставили проползти под ярмом.
1. ФИЛИПП – ВАРВАР
Демосфен. III речь против Филиппа, 29–31
<…> ни Эллада, ни варварская земля не могут насытить жадности этого человека. И мы, все эллины, видим это и слышим и все-таки не отправляем друг к другу по этому поводу послов, не выражаем даже негодования, но находимся в таком жалком состоянии, такими рвами окопались одни от других у себя в городах, что вплоть до сегодняшнего дня не можем привести в исполнение ни одной полезной или необходимой нам меры, не можем сплотиться и заключить какого-нибудь союза взаимной помощи и дружбы. Вместо этого мы равнодушно смотрим на то, как усиливается этот человек, причем каждый из нас <…> считает выигрышем для себя то время, пока другой погибает, и никто не заботится и не принимает мер, чтобы спасти дело эллинов, так как всякий знает, что Филипп, словно какой-то круговорот напастей – приступ лихорадки или еще какого-нибудь бедствия, – приходит вдруг к тому, кто сейчас себя воображает очень далеким от этого. При этом вы знаете, что если эллины терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от нас, то они переносили эти обиды все-таки от истинных сынов Эллады, и всякий относился к этому таким образом, как если бы законный сын, вступивший во владение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и неправильно: всякий бы его почел заслуживающим за это самое порицания, но никто не решился бы говорить, что он не имел права это делать, как человек посторонний или не являющийся наследником этого имущества. А вот если бы раб или какой-нибудь подкидыш стал расточать и проматывать достояние, на которое не имел права, – тогда – о, Геракл, – насколько же более возмутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом, хотя он не только не эллин, и даже ничего общего не имеет с эллинами, но это – жалкий македонянин, уроженец той страны, где прежде и раба порядочного нельзя было купить.
2. Урожай предателей
Демосфен. О венке. 60–61
У Филиппа было, граждане афинские, важное преимущество. Действительно, у эллинов – не у каких-нибудь одних, но у всех одинаково – оказался такой урожай предателей, взяточников и враждебных богам людей, какого еще никогда не бывало прежде, насколько помнят люди. Их он и взял себе в соратники и сотрудники и с помощью их довел эллинов, у которых и прежде были плохие отношения и нелады друг с другом, до еще худшего состояния, одних обманывая, другим что-нибудь давая, третьих всякими способами обольщая, и таким образом разделил их на много партий, а между тем для всех польза была в одном – не допускать, чтобы он становился сильным.
3. ФИЛИПП – СПАСИТЕЛЬ ЭЛЛИНОВ
Исократ. Письмо Филиппу, III, 4–6
В отношении чего-либо другого плохо быть ненасытным <…> но неутомимая жажда великой, прекрасной славы подобает тем, кто высоко вознесся над прочими, а именно таков твой случай. Подумай, слава твоя будет недосягаемой и достойной твоих деяний тогда, когда ты варваров сделаешь илотами эллинов, кроме тех, кто станет на твою сторону, а царя, называемого ныне великим, заставишь делать все, что ты ему прикажешь. После этого тебе останется разве только стать богом! И гораздо легче свершить это при нынешних обстоятельствах, чем из того царства, которое было у тебя вначале <…> Благодарю свою старость за одно только то, что она продлила жизнь до сих пор, так что я могу видеть, как из того, о чем я размышлял в молодые годы и пытался писать в «Панегирике» и в речи, обращенной к тебе, одна часть уже осуществилась благодаря твоим деяниям, а другая часть, надеюсь, выполнится в будущем.
4. ВОЕННЫЙ СОВЕТ В КАВДИНСКОМ УЩЕЛЬЕ
Ливий. IX, 31 и сл.
Самниты не знали, что им предпринять при такой своей удаче, и все сообща решили написать Гереннию Понтию, отцу своего полководца, чтобы испросить его совета. Этот Геренний Понтий в свои преклонные годы уже отошел не только от военных, но и от гражданских дел, однако воля и проницательность в его дряхлом теле оставались прежними. Когда он узнал, что римское войско заперто между лесистыми склонами Кавдинского ущелья, то на вопрос о его мнении передал посланцу сына: «Как можно скорее отпустить всех римлян, не причиняя им никакого вреда». А