Гракха, он не призывал к милосердию, а приводил иные доводы в пользу сохранения Карфагена. Видимо, он считал концепцию «выжженной земли» ошибочной из-за того, что разрушение Карфагена должно усилить воинственных нумидийцев, сдерживаемых Карфагеном. (Впоследствии так и случилось.) Помимо того, Сципион Назика мог указать, что опыт Карфагена в агрономии, мореплавании, строительном деле может пригодиться Риму, и было бы неразумным уничтожать город, уже не опасный в военном отношении.
Сенат не внял этим или им подобным доводам расчетливого политика, а пошел за Катоном, поддавшись то ли его настойчивости, то ли чувству слепой мести. Было решено объявить войну Карфагену и уничтожить его. Однако, возможно идя навстречу Сципиону Назике, было принято решение сохранить карфагенскую агрономическую литературу, которая содержала секрет смоквы удивительной величины и винограда необыкновенной сладости, – ведь именно эти культуры вызвали раздражение Катона и побудили его призывать к уничтожению торгового соперника.
Так в Рим попал агрономический трактат Магона, хорошо усвоенный римскими агрономами I в. до н. э. Они восприняли рекомендации Магона в отношении использования на сельскохозяйственных работах невольников и другие его советы. Очевидно и то, что из Карфагена к римлянам попал отчет Ганнона о его плавании за Столбы Мелькарта, ибо сразу же по следам Ганнона была отправлена в океан римская морская экспедиция, во главе которой был поставлен друг разрушителя Карфагена историк Полибий. Можно себе представить, сколько еще ценного могли бы извлечь для себя римляне в Карфагене, не будь он предан огню.
Раннее греческое влияние. Непосредственное знакомство римлян с греками и их культурой относится к ранним временам римской истории. Оно отложилось в легендах о крепостце, основанной на Палатине аркадянином Эвандром, в рассказах о втором римском царе Нуме Помпилии как ученике философа Пифагора. Многие достижения греческой культуры стали известны римлянам через этрусков, соприкасавшихся с греками на юге Италии. Это оливководство, якорь, театр. Латинский алфавит имеет греческое происхождение, но дошел он до римлян в этрусской переработке.
Первый прорыв в староримском укладе жизни приходится на начало III в. до н. э. и связан с завоеванием Кампании и соприкосновением с культурой греческих колонистов Южной Италии. Греческое воздействие стало ощутимым во время походов, перенесших римских легионеров в чуждый для них мир утонченной цивилизации. Как напишет впоследствии римский историк, в триумфальной процессии, отметившей победу над Тарентом, перед изумленными взорами римлян «вместо овец вольсков, стад сабинян, повозок галлов, сломанного оружия самнитов прошли золото, пурпур, знамена, картины, тарентийская роскошь». Правда, на этом этапе речь шла лишь о знакомстве с культурой Великой Греции, а не об усвоении ее достижений. Но уже тогда римские патриции порой дают своим детям греческие имена. На мраморных и туфовых могильных плитах, кроме привычной римлянину сухой информации о покойном, появляются эпитафии, напоминающие греческие образцы. Тогда же в римский дом, ломая суровую строгость домашнего уклада, проникают изукрашенные греческие ложа. За трапезой уже не сидят, а возлежат. Во время пиров избирают распорядителей, отличающихся от греческих лишь тем, что они обращаются к участникам пира по латыни.
Греческое влияние затрагивает в этот период и религиозную жизнь римлян, падая в известной мере на уже подготовленную этрусками почву. Ведь этруски еще в VI в. до н. э. успели ввести в Рим почитание богов-олимпийцев и соорудить им деревянные храмы со стенами, покрытыми терракотой. Когда после падения Сиракуз в Рим были доставлены мраморные статуи Зевса, Деметры, Асклепия, ими просто заменили находившиеся в римских храмах терракотовые статуи, изготовленные Вулкой из Вей и другими этрусскими мастерами.
Но если бы вскоре после окончания II Пунической войны каким-то чудом ожил и оказался в родном городе один из тех добропорядочных римлян, чьи восковые фигуры украшали атрии патрицианских домов, он бы задолго до Цицерона огласил форум воплем: «О tempora! О mores!» («О времена! О нравы!»). Конечно, больше всего поразил бы его утвердившийся к тому времени в Риме культ малоазийской богини Кибелы. Во время церемониального шествия по городу несли черный камень, будто бы упавший с неба, в который внедрился дух восточной богини. Вокруг камня исступленно плясали юноши, на глазах у взбудораженной толпы терзавшие свою плоть и становившиеся скопцами. Пришелец с того света мог бы узнать, что богиня Кибела была переправлена в Рим с помощью такого же точно обряда, каким доставили из Вей в его время этрусскую Уни, которой дали имя «Юнона-царица». Но вряд ли бы это его успокоило, ибо праздник Кибелы не имел ничего общего с тем, что в его время называли религией, – это было восточное суеверие, противное обычаям и верованиям предков.
Тогда же в Риме появляется первый греческий портик, возведенный, как это ни странно, таким ревнителем римской старины и противником греческих новшеств, как Катон Старший. Но дух греческой культуры, раскрывавшийся в философии, оставался чужд практичным римлянам. Чужда им была и греческая идея состязательности (агона), спора, в ходе которого рождается истина. Об этом свидетельствует рассказ о некоем римском проконсуле, который собрал афинских философов и отчитал их за то, что они проводят жизнь в бесконечных спорах.
Рождение латинской литературы. В отличие от философии, занятие литературой представлялось римлянам второй половины III – первой половины II в. до н. э. не столь бессмысленным, поскольку в ней уже тогда ощутили оружие, способное служить государству и воспитанию римского патриотизма. Время зарождения литературы в Риме совпадает с успехами и неудачами римского оружия в борьбе с Ганнибалом.
Среди творцов и родоначальников римской литературы не было ни одного римского имени. Мы видим среди них грека Андроника – вольноотпущенника из фамилии Ливиев, получившего при освобождении родовое имя господина и ставшего Ливием Андроником, пунийца Теренция, тоже вольноотпущенника, не оставившего потомкам своего личного карфагенского имени, но добавившего к родовому имени господина кличку «Афр» (Африканец). Воспринимающийся как исконно римский писатель Плавт – тоже не римлянин, а италиец, равно как и создатель римского эпоса Энний, выходец из южноиталийского города Рудий, потомок мессапских царей. Но создаваемая ими литература была римской литературой, поскольку ее языком была латынь и произведения поэтов отвечали римским интересам. При этом литературе в собственном смысле предшествовала народная устная традиция, придавшая ей италийскую специфику.
Предшественницей римской комедии была ателлана, получившая название от кампанского городка Ателла, расположенного близ Неаполя. В Риме ателлана появилась между 364 и 240 гг. до н. э. Первоначально она исполнялась на оскском языке, используемом самнитами, луканами, френтанами, и лишь впоследствии на латинском.
Ателлана – это одноактная пьеса с постоянными четырьмя масками: Макк, Буккон, Доссен, Папп. Первая из масок, Макк, – глупец, который мог выступать едва ли не во всех ролях. Макка все обманывают, над ним смеются. Часто он сам падает на подмостках, разбивая себе голову, или его бьют, обычно за любовные похождения, для него неизменно оканчивающиеся неудачей. Буккон – человек с большими щеками, надутый дурак и обжора, во многом напоминающий прихлебателей-параситов новой греческой комедии. Папп (греч. «папаша») – глупый, жадный и смешной старик. Доссен – злой горбун, шарлатан и всезнайка, карикатура на ученого.
Ателланы всегда считались зрелищем для простонародья и, судя по сохранившимся их названиям, изображали жизнь крестьян и ремесленников. В столкновеннии масок эта жизнь представала со всеми ее проблемами и бытовыми подробностями, давая трудовому люду разрядку и выход его возмущению. Ателланы изобиловали грубыми шутками, двусмысленностями, но наряду с этим и политическими намеками. Народность этого зрелища подчеркивается тем, что древнейшие ателланы исполнялись не профессиональными актерами, а любителями. Если актеры-профессионалы исключались из триб и не допускались к почетной для граждан воинской службе, то на исполнителей ателлан эти ограничения в гражданских правах не распространялись.
Ливий Андроник. В истории Средиземноморья и отдельных его регионов чаще всего народы, более продвинутые в культурном отношении, покоряли племена и народы, стоящие на более низкой ступени общественного и культурного развития. Но в конце III и первой половине II в. до н. э. менее культурный народ оказался победителем народов более цивилизованных. Со временем разница в культурном уровне греков и римлян исчезнет. Но вначале римляне были обречены на роль подражателей, и только очень немногие римские писатели и художники могли соперничать с греками – как с современниками, так и с теми, кто уже считался классиками. И конечно, последующий расцвет был немыслим без стадии ученичества. При этом не римляне отправляются в Грецию на учение, а сами учителя, греки или италики, овладевшие греческой культурой, теми или иными путями оказываются в Риме.
Основателя римской литературы Ливия Андроника, грека из Тарента, провели по Риму во время триумфа 272 г. до н. э. и показали ликующим квиритам вместе с золотом, пурпуром, знаменами, картинами и иной тарентинской роскошью. Сам ставший частью зрелища, он должен был три десятилетия спустя организовать для римлян представление невиданного ими типа – впервые поставить греческую комедию (240 г. до н. э.).
До того как стать режиссером, Ливий Андроник был домашним учителем, обучавшим детей господина греческому языку и литературе. Освоив язык победителей, Ливий стал преподавать юным римлянам и латинский – уже в собственной школе на форуме, – вбивая в них латинскую грамматику с помощью ферулы (розги). И сразу же он столкнулся с трудностями. Ферула не помогала. Ученики не усваивали грамматику без текста. И Ливий создал этот текст, переведя на латынь «Одиссею». Кажется, это был первый в истории европейской литературы художественный перевод с языка на язык.