Ливий не стал себя сковывать ни стихотворным размером подлинника, ни точностью передачи образной системы. Ничтоже сумняшеся, он заменял чуждые римскому уху имена греческих богов сходно звучавшими латинскими. Так, не опасаясь гнева грозной богини судьбы Мойры, перед которой склонялись даже олимпийцы, он обозвал ее Мортой. Мать муз Мнемозина превратилась у него в «Монету», хотя в этом эпитете богини Юноны, имевшем значение «советчица», не было ничего общего с Мнемозиной, за исключением, быть может, лишь того, что обладание памятью (Мнемозина – память) необходимо каждому, занимающемуся наставлениями. Слово «муза» было непривычным римлянину III в. до н. э., поэтому он заменил его Каменой, нимфой протекавшего возле Рима священного ручья. Начальная строка «Одиссеи» («Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…») приобрела в латинском переводе Ливия такой вид: «Камена, возвести мне об изворотливом муже». Эпитет «изворотливый» придавал греческому слову особый оттенок, соответствующий представлениям римлян о греке (или «грекуле» – гречишке) с его умением ко всему приспосабливаться и находить выход из любого положения. Приближенная к образу мыслей римлян, «Одиссея» в переводе Ливия стала своего рода книгой книг, чему немало способствовало то, что переводчик отказался от плавного и торжественного гомеровского гекзаметра и передал его спотыкающимся сатурнийским стихом, используемым в насмешливых песенках и в эпитафиях. Таким образом великая греческая поэма стала фактом римской литературы и зеркалом римского образа мыслей и представлений о мире.
Следуя по пути развития греческой литературы (от эпоса к драме), Ливий обратился к новому для себя жанру и в короткое время создал девять трагедий («Ахилл», «Эгист», «Аякс-биченосец», «Андромеда», «Даная», «Троянский конь», «Гермиона», «Терей», «Ино») и три комедии («Маленький меч», «Актер», «Обрезанец»). Судя по этим названиям и нескольким десяткам сохранившихся стихов, Ливий переделывал греческий оригинал, следуя выработанному им при переводе «Одиссеи» методу. При этом он не только создавал тексты, но и сам исполнял и интерпретировал их на подмостках временного римского театра: ему приходилось декламировать, плясать и петь перед публикой в полном одиночестве, и лишь после того, как он сорвал голос, ему был дан мальчик для пения.
Необычайная разносторонность таланта Ливия не осталась незамеченной на римском Олимпе. В 207 г. до н. э., после победы, одержанной римлянами над пришедшим в Италию на подмогу Ганнибалу его братом Гасдрубалом, сенат поручил Ливию Андронику восславить победителей в гимне. Он это поручение выполнил, но исполнение гимна было передано двадцати семи римским девам, и впервые со времени, как его в цепях привели в Рим, тарентинец оказался зрителем и слушателем.
Гней Невий. У Ливия Андроника нашелся талантливый продолжатель, для которого латынь, кажется, была родным языком. Как истинный поэт Невий не ставил своей целью развлекать современников. Он обладал собственным видением мира и не разделял жизненной позиции тех, кто стремился к благополучию и склонялся перед сильными. Из уст Невия впервые в римской литературе прозвучала хвала свободе:
Всегда ценил свободу
И ставил я гораздо выше денег.
В годы, когда в Риме безраздельно господствовали и одерживали победу над Ганнибалом Сципионы и Метеллы, Невий написал:
Злым роком посланы Метеллы консулы.
Будто бы кто-то из Метеллов ответил на это стихом:
Дадут Метеллы трепку Невию поэту.
Кажется, это обещание было выполнено. Во всяком случае, известно, что Невий был взят под стражу, а после освобождения выслан в африканский город Утику.
Так же как и Ливий Андроник, Невий пробовал силы в создании трагедий на сюжеты греческой мифологии. Но, не ограничившись этим, он писал трагедии и на темы римской истории. Герои этих произведений выступали на подмостках не в греческом гиматии, а в римской претексте, отсюда и название жанра «претекста». Одна из этих претекст была посвящена победе, одержанной римским полководцем Марцеллом над галлами при Клустидии (222 г. до н. э.). Другая, от которой сохранилось всего четыре стиха, называлась «Ромул, или Волк». Не потому ли на нее не имеется ссылок, что она вскрывала волчьи повадки основателя Рима, вскормленного волчицей?
Откликаясь на животрепещущие события римской истории, Невий написал сатурнийским стихом поэму «Пуническая война». Известно, что она была посвящена I Пунической войне, но не исключено, что Невий перебрасывал мостик и в современную ему Ганнибалову войну.
Поэма Невия начиналась с бегства троянского героя Энея из пылающего города. Затем Эней попадал в Карфаген, где правила царица Дидона, а из Карфагена направлялся в Италию – там его внуку Ромулу предстояло основать Рим. Таким образом, Невий впервые на латыни изложил легенду о происхождении римлян от троянцев. Троянская легенда выводила Рим из исторического захолустья и давала предка-основателя, сына самой Венеры, варварскому городу, где почитали каких-то божков.
Эта басня, не имевшая никакой исторической опоры, в полной мере отвечала новой роли Рима, которой он добился в ходе завоевания Италии и войн с Карфагеном.
Тит Макций Плавт. Превзошел всех своих предшественников в драматическом жанре Плавт (250–184 гг. до н. э.). Прибыв в Рим юношей, он приобщился к сцене (то ли в качестве рабочего, то ли актера, скорее всего, второе, потому что не встречающееся больше ни у кого имя Макций не что иное, как Макк Ателланы). Плавт полностью отказался от написания трагедий и занялся комедиями. А чтобы избавить их от всего, что могло показаться неинтересным римскому зрителю, он стал практиковать соединение двух или даже трех греческих комедий в одну, перенося из одной в другую и сюжетные линии, и отдельные сцены, и просто удачные реплики героев, если они усиливали комизм.
Непрекращающийся по ходу представления смех вызывали и ситуации, в которых оказывались герои, и преувеличенно высокопарные речи по ничтожному поводу, особенно когда они звучали из уст персонажа, явно к таким речам непривычного, и сама внешность действующих лиц в масках, и, конечно же, целые каскады острот, порой грубых, из лексикона римской улицы.
Действие комедий Плавта разворачивалось в городах с греческими названиями, персонажи носили греческие имена и греческую одежду, и можно было взахлеб смеяться над пороками и смешными положениями, не оскорбляя этим достоинства римского народа. Но пороки эти были присущи самим римлянам, и это способствовало живости восприятия действа, разворачивавшегося на временно сколоченных подмостках.
Обычными персонажами Плавта были алчные сводники и безжалостные ростовщики, так ненавистные римскому плебсу, честные бедняки, в которых большинство зрителей готово было узнать себя, ворчливые и скупые отцы, редко понимающие своих легкомысленных сыновей, порой влюбленных в бесприданницу или даже гетеру (оказывающуюся чаще всего похищенной или подброшенной в детстве дочерью достойных родителей), прихлебатели-параситы, готовые заглотать целиком даровой обед, ловкий изворотливый раб, помогающий своему слабохарактерному господину соединиться с возлюбленной. Чтобы эти рабы, своевольные и даже дерзкие в глазах римской публики, не шокировали зрителя, Плавт заставляет их много чаще, чем того требует сюжет, задумываться над угрозой наказания.
Гетеры новоаттической комедии превращались Плавтом в весьма вульгарных обитательниц типично римских лупанаров (публичных домов). Парасит, соответствующий в римском восприятии фигуре клиента, был начисто лишен того, за что прикармливали парасита на греческом пиру, – утонченного, блестящего остроумия, превращавшегося в острую приправу к трапезе.
Понятными и «своими» делало комедии Плавта и то, что обитатели греческих городов действовали на улицах и в кварталах с римскими названиями, проходили мимо знакомых римских построек, посещали форум, торопились в курию, чтобы не опоздать к распределению провинций (которых у греков, как известно, не было). Их должностные лица назывались «консулы», «цензоры», «трибуны». Они ели чисто римскую пищу, могли порой вспомнить о «побежденных пунийцах» и пересыпали свою речь римскими идиомами и поговорками («волк в овчарне», «горе побежденным», «собирать дождь в решете», «человек человеку волк», «пустить козла в огород», «поздно копать колодец, когда глотка пересохла», «обух мудрее рукояти», «слезы лить – что воду решетом носить»).
И сами сюжеты перелагавшихся Плавтом пьес вполне устраивали римлян. В них были похищения возлюбленных с их последующим поиском и желанной встречей, недоразумения и веселая путаница, связанная со сходством близнецов, любовная интрига («Там, где приправой любовь, пьеса любая по вкусу»).
Не имеющая себе равных популярность Плавта стала причиной того, что под его именем появилось множество ему не принадлежавших комедий. Через век после кончины поэта римскому ученому Теренцию Варрону пришлось немало потрудиться, чтобы из 130 приписывавшихся Плавту пьес выделить 21, авторство которых исследователь признал бесспорным.
После того как в 1429 г. была открыта рукопись с комедиями Плавта, римский драматург, покоривший весь мир, завоевывает и Европу. Подобно тому как сам Плавт перерабатывал комедии Менандра, его произведения перерабатываются гениями Нового времени. Пьеса Плавта «Менехмы» легла в основу остроумной и веселой «Комедии ошибок» Шекспира. Прославленная комедия Мольера «Скупой» – переделка комедии Плавта «Горшок», полностью сохранившая две особенно смешные сцены: обращение героя к публике с мольбой отыскать украденные драгоценности и взаимное непонимание при встрече с обольстителем дочери.
Квинт Энний. Не меньшей славой, чем Плавт, пользовался среди римлян его младший современник Квинт Энний. В конце Ганнибаловой войны он служил в римском войске, оккупировавшем Сардинию, и обратил на себя внимание квестора Марк