– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…..святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…..святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
– Сюда! – крикнул Шило, поднимая факел.
Пробежал пять шагов в сторону, оскользнулся, разворачиваясь у комля старой вывороченной из земли лесины, выпрямился… Пламя в руке затряслось. Набежали остальные, и Рычков, с маху натолкнувшись на казака – ударил в плечо, качнулся, уцепился за рукав чекменя, – уставился в мешанину пересохших корней под выворотнем…
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
В земляной осыпи, свернувшись в клубок, лежал Крюков: парик сорван, седой ежик волос перепачкан грязью, на белом, без кровинки, лице крепко зажмуренные глаза. Крупные слезы катились по грязным щекам, мешаясь с соплями на мокрых усах. Синие покойницкие губы выталкивали из глубины:
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя… Помилуй мя… Помилуй мя… Помилуй мя…
– Капрал! – Рычков посунулся к корням – почудилось, что вчетверо Крюкова сложили, вбили под выворотень дикой силой, – и отшатнулся: в ноздри шибануло выгребной ямой и гнилью. Такой же смрад шел из поруба с юродивым человеком Степашкой в Соликамской крепости.
– …святый Боже, святый крепкий…
Под поваленным стволом зашебуршало. Вскинулись, наставили пистоли и острия холодного оружия. Портнов мало не ткнул багинетом в шевелящийся покров рыжей земли вперемешку с хвоей. Глаза солдата блуждали, его трясло.
Из щели боком выполз… Семиусов. Кафтан на спине разодран. В волосах застряли иголки и мох. Выпученные глаза с большими черными зеницами в пол-лица, щека располосована, края раны вспухли и сочились сукровицей. Подьячий приподнялся на четвереньки и застыл, локти дрожали. На щетинистую бороденку текла слюна. Челюсть дергалась в беспрестанной зевоте. Он невозможно выворачивал шею, словно хотел охватить блуждающим взглядом окрест себя и выше, все разом и… мнилось, ничего не разбирал. В провалах зениц плясали черно-багровые отсветы коптящего пламени. При каждом шорохе ноги и руки у него подгибались, дьяк припадал к земле и тогда совсем становился похож на драного, шелудивого пса, выползшего на знакомый хозяйский голос.
– У-у-у, паскуда! – Шило бросил факел оземь и сгреб подьячего за суконные плечи, швырнул спиною о поваленный ствол. Семиусов слабо отбивался и крутил зеницами как заведенный. Челюсть тряслась, зубы стучали. Ясно было, что дьяк укрылся в щели, как запечный таракан, сразу же после нападения. Когда кругом рубились, палили и кричали в великом страхе, что превратил детину-капрала в обгадившегося несмышленыша. Десятник тряхнул безвольное тулово…
– Сказывай, сучий потрох, что было?! Где остальные?!
Голова подьячего мотнулась, как у тряпичной куклы. Бегающий взгляд остановился, но был обращен куда-то за спину казака, в темноту. Челюсть Семиусова снова задергалась, словно в падучей.
– Вöр-ва… – выплюнул он, мягко окатывая «о», как вода в ручье выглаживает голыш. – Вöр-ва придоша…
Мутные слезы выкатились на грязные впалые щеки с налипшей хвоей.
– …святый крепкий, святый бессмертный – помилуй мя… – неистово хныкало под комлем.
Солнце перевалило за полдень, повисело недолго над головами, подглядывая в прорехи серых туч, и стало клониться за спину. Ручей поворотил на восход, в сторону предгорий и низких округлых вершин, едва угадывавшихся в серой мути между клочьями неба и сине-зеленой зубчатой кромкой леса. Шум воды усиливался. Русло сузилось и пошло невысокими порожками, струи прозрачной воды колыхали нитяные водоросли на окатанных каменных зубьях.
Шило впереди неутомимо скрадывал след-цепочку из округлых ям, сорванных мхов с каменных голышей, надломанных ветвей шиповника, черемухи и волчьего лыка. Тумак сбит на ухо, тусклым высверком качалась серьга, фузея перечеркнула спину, патронная сумка болталась на боку, шаг упругий и ровный, как и не было бессонной ночи, холодной юшки с остатками щучьей теши на завтрак и полной неизвестности впереди…
Асессор, Весло и Лычков шли следом плотной группой, не растягиваясь, не разбредаясь и не выпуская из виду десятника.
«…Вöр-ва – лес, что был до людей…»
Вот и все, чего добился от обеспамятевшего подьячего Рычков. Таможенный чин то плакал, то смеялся, то пускал сопли, слюни и приходил в подвижное неистовство, но бежать не пытался. Выпученные глаза в великом страхе обшаривали темень за спинами попутчиков. Оплеухи дела не поправили: «Старый лес, старый лес… Всех забрал, всех шестерых…»
Васька облазил место побоища окарачь, но ничего отличного от места исчезновения дозорного не обнаружил: брошенная справа, разбитые приклады фузей, отстрелянные пистоли, переломанные сабли, изрытая, истыканная, изборожденная земля. Весло ходил за ним следом и собирал исправное и сохранное: натруски, патроны, мешочки с пулями. Портнов все это время сидел у выворотня и тихонько уговаривал Крюкова выползти наружу. Капрал не отвечал, но сбивчивые молитвы свои прекратил. Факелы догорали, тени выползали из-за ближних деревьев и тянулись к людям. Семиусов жался к солдату и, казалось, сам забьется сейчас под торчащие корни. Портнов вздрагивал и отпихивал дьяка локтем…
В лагерь вернулись до света.
Гаснущие угли в кострище подергивались пеплом, рдея в глубоких трещинах багрово-черным. Остатний дымок щекотал ноздри. Торока лежали на месте, разорения и иных сторонних следов на биваке не было. В оставленный лагерь никто не заходил. Напавшие на отряд Крюкова вышли на его новую позицию как по ниточке, словно наблюдали пристально и незримо за каждым движением пришлых людей.
И пропали.
Никого, с кем надо воевать. Супротив кого упираться и стоять. Враг был неведом, вездесущ, неуязвим и стремителен. Он наскакивал и уводил в полон живых. Он внушал страх, от которого сжимались челюсти и крошились зубы, а под сердцем разрасталась зияющая пустота. Тайная сила его была сродни той измене, которую Рычкова прислали расследовать в Соликамск, только являла она куда более ясные свидетельства, чем кликуши, тарабарские грамотки, слухи и небрежение начальных людей.
Истаяло Васькино войско. А остатнее частью повержено в ужас, частью – в глухое и немое оцепенение.
«И что ж теперь?» – думал асессор, прислушиваясь к темени, треску сучьев в огне и стенающему скулению Крюкова. Портнов таки выманил командира из его убежища и притащил на бивак. Семиусов – согнувшийся, на дрожащих ногах – жался к солдатам, как шелудивый пес. Теперь они, оба-двое почти неразличимы меж торб – кучи сырого тряпья, провонявшего страхом и говном. Весло копался в кострище, раздувая слабый огонь: Крюков, как договорились, перед ретирадой повелел бросить туда приготовленные на ночь сучья. Искать сейчас новые – не ко времени. Шило маячил на краю света и тени, обходя бивак кругом. Лычков с фузеей наготове глядел в темень, на север и в сторону ручья. Портнов – уставился на юг, замер со сгорбленной напряженной спиной, словно силился разглядеть внизу «егыр». Воздух студенел и набирался сыростью. Рычков курил трубку, пуская горькие до дурноты клубы. «И что теперь? Возвращаться – невозможно. Нечего Ушакову доносить. Сидеть на месте – горше смерти: эвон как капрала с дьяком повело. Значит? Значит – идти вперед. В сей же день всего дознаться или сгинуть. И пусть там все леса стоят, старые и новые, из всех бабкиных сказок собираются, со всей своей нечистью…»
Трубка погасла. Васька почуял, как рядом остановился десятник.
– Что делать станешь, господин? Светать скоро зачнет…
Рычков выбил трубку.
– До утра дожить, – ответил с усмешкой.
Казак хмыкнул.
– Не про то я, – сказал он.
– Ведаю, что не про то. – Рычков спрятал табачный прибор, натянул перчатку. – Может, подскажешь чего?
Шило помолчал.
– Есть там что-то, – сказал он наконец. – Скит, старец, лес, о котором болтает эта бороденка, – мне все едино. По совести говорю: не верил я в твое дознавательство. За блажь почитал…
– А теперь что ж?
– А теперь побратим у меня там. – Шило вздернул бороду. – И мертвым я его не видал…
– Ясно, – кивнул Васька. – А твои?
– Со мной пойдут, а стало быть, и с тобой, – заключил казак.
– Ой ли?
Десятник ответом не удостоил. Отошел к огню…
– …пойдут оне, вои, ну как же… – В темноте захихикало, зашептало гнусавым речитативом. Рычков замер. Хохоток доносился от тряпичных кочек на земле, но голос удивительно походил на заговоры бабки Анисьи. – …иные хаживали, допрежь, бабушку Додзь искать, длинноволосую дочь чудского племени… иные баяли, что есть такая: гостей привечает, охотников заплутавших из чащи выводит… Последняя, мол, из дикого чудского племени, что засыпалось от крестителя Стефана… Только нет никого и не бывало, кто ее видал. А все оттого, что Додзь – дочь Вöр-ва, племени чудинского, да не людского корня – старше, когда Йиркап еще не гонялся на волшебных лыжах за первым лосем да и не было под небом никаких людей…
Васька вскинулся, в два прыжка достиг убежища Семиусова, навалился, придавив коленом. Хихиканье оборвалось придушенно, из вороха тряпья вызверилась на асессора косматая головенка. Кровяные белки блестели.
– Пусти, ирод! – зашипел подьячий, плюясь. – Дубина столичная!..
– Говори, крапивное семя, что знаешь! – Рычков давил воробьиные кости зло, до хруста. – Чей подсыл?! Воеводы?! Феофила?! Говори, сука, задавлю!
Под ним слабо ворочалось, хлюпало и булькало.
– Охолонь, господин! – За плечи ухватился Шило, потянул вверх. – Погодь…
Рычков опамятовал, мутная пелена, в которой плавали оскаленные окровавленные хари, сверкали шпаги и багинеты, клубилась пороховая гарь и рвались огненными вспышками крутящиеся гранаты, рассекая горячими осколками его бестолковую – холопью, солдатскую, асессорскую – жизнь в кровяное рядно, рассеялась. Он ослабил нажим. Запирало дыхание, и рвалось наружу дикое, нутряное…
– Охолонь, охолонь. – Десятник тряс его, приговаривая, а под Васькой вздохнуло, вскинулось, и в рваный свет угасающего костра всплыла костлявая рожа с выпученными глазами и распяленным ртом. Рожа кривилась, хрящеватый нос дергался, зеницы распялись в черное, которое тянуло асессора внутрь, в неведомую глубину. Подьячий засмеялся. Борода тряслась, гнилые зубы клацали, зловонное дыхание било асессору в лицо. Рычков неловко ткнул кулаком в образилище – слабо, испуганно, словно месил тесто, – и, распаляясь наново, замахнулся…