ках оврага. Паутинные клубки дикого шиповника. Чуткие пальцы едва заметно зашевелились, повторяя линии, продавливая вязкий воздух в провалы двери и окон нелепой избушки, застрявшей в корнях, как муха в паутине.
– …уроды не придумали ничего лучше, как уложить меня на каталку, накрыть простыней и отвезти к больничному моргу: протрезветь на холодке. За каким мертвяком туда понесло сестру-хозяйку – ума не приложу, но меня она заметила…
Что-то отозвалось на ее прикосновения, коснулось виска колким холодком. Змеи-корни зашевелились, стягиваясь в клубок. С треском провалилась крыша, и остатки кровли взметнулись изломанными крыльями под дождем опадающей хвои. Слюдяные чешуйки коры закрутились вокруг ствола пепельным смерчем. Ветхий сруб пополз враскат, мох отваливался слоями, как мертвая кожа, и домишко вдруг вмялся внутрь, выстрелив окрест желтой щепой…
Оксана вскрикнула.
За столом рассмеялись.
– Я не хотел никого пугать, – сказал сквозь смех Виктор. – Как и в тот раз. Но кричали похоже…
Она краснела безобразно, пятнами. И сейчас чувствовала жгучие кляксы на щеках и шее. Кислая горечь заполнила рот. Оксана потянулась к стакану с подсыхающими островками пены на стенках, но, коснувшись стекла пальцами, отдернула руку.
– Кому пришло в голову построить там дом?! – выпалила она. Алкоголь притупил внутренний слух, и слова упали резко, перестуком, словно рассыпанные по столу гвозди.
Смех оборвался. В тишине пламя газовой плитки шипело, как клубок растревоженных змей. Ночной мотылек с треском бился о лампу под потолком. Кия тихонько гладила гальку в густой темноте за палаткой.
Сергачев покосился на Вику, та пожала плечами.
– Это очень старый дом, – сказал вдруг Степан. У Оксаны обмякли плечи: как камень с души. С затаенной радостью она мимолетно подумала, что никто не спросил, о каком доме она говорит. И где это – там? О чем вообще речь? Никто. Ни Виктор, улыбка которого застыла и напоминала теперь болезненный оскал. Ни Вика, чьи глаза заблестели жадными тревожными сполохами болезненного любопытства: она наконец почувствовала. Мертвенный лак треснул и осыпался, обнажая нервы и способность воспринимать невидимое.
– Ему лет сто, может, больше, – проговорил Степан, закуривая. Он смотрел на свои руки, на струйку сизого дыма и, кажется, продолжать не собирался.
– Разве можно жить в таком месте? Под всем… под этим. – Оксана не закончила. Мысль о тоннах дерева над головой вгоняла в тошноту.
– Нет, – ответил Степан. – Строго говоря, это не совсем жилье. Скорее – храм, и никто, кроме Олман-Ма-Тай, жить здесь не может…
– Кого?
– Мать-Которая-Знает, ну, ведунья по-русски. Что-то вроде жрицы Дерева Истины…
– Начинается. – Сергачев не скрывал презрительной усмешки. – Ведьма из Блэр: Сибирская страница.
– Ш-ш-ш. – Вика сделала сердитые глаза.
Виктор отсалютовал ей пивной банкой.
– Виктор! – Оксана нахмурилась и вновь повернулась к Степану. – Расскажи, что знаешь. Почему-то ты привез нас именно сюда.
Тот вздохнул.
Сергачев демонстративно уткнулся в смартфон: сигнала здесь не было, только в игрушки погонять. Степан заговорил.
– Тельмучины верят, что Илгун-Ты, Мировое древо, проросло из зерна Истины, которое Унгмару, бог Света, случайно обронил на землю, возделывая свой небесный сад. Упав, зерно раскололо горы и должно было погибнуть на мертвой каменистой почве, но Кельчет, Мировой змей и властитель подземелий, натаскал в расщелину земли из глубоких нор и напоил почву подземными водами. Так появилось Илгун-Ты, что тянет ветви к Свету, а корни – в самое сердце Тьмы…
Степан замолчал. Лоб собрался морщинами, темные глаза почернели и стали походить на крохотные кусочки угля, как у того старика в деревне. Сигарета догорела до фильтра, он не заметил.
– Хочешь сказать, это то самое дерево? – Оксана постаралась скрыть разочарование. Дурацкая байка. Никакое дерево столько не проживет.
– Что? А-а, нет, вряд ли оно то самое, первое, но это не важно…
– Почему?
– Разве ты не чувствуешь? – Степан пожал плечами с видом «я все сказал», чем напомнил Оксане краснокожих героев Купера. С ответом она не нашлась.
– И все? – прервала затянувшуюся паузу Вика.
– Говорят, через Илгун-Ты можно обратиться к Богу: с просьбой, вопросом – не имеет значения.
– Как это?
– Нужно прикоснуться к дереву и спрашивать. Ну или просить. Спрашивать и слушать. Слушать дольше. Если сразу Бог не ответит, то, как правило, оставляют подношение-памятку на ветке. Здесь это давно делали на обнаженных корнях: цветную ленту, ремешок, шнурок, что угодно, что можно привязать. Там, – Степан мотнул головой, – под крышей – их целые завесы. Некоторые очень старые, с тех времен, когда и сруба не было…
– А звери здесь есть? – спросила Вика, тревожно всматриваясь в темноту за палаткой. Кажется, ей захотелось в туалет.
– Звери здесь не ходят, – заметил Степан. – Пожалуй, и птицы облетают дерево стороной…
– Почему?
– Не знаю.
– И поэтому у тебя в багажнике «Вепрь» лежит, а на поясе – «Диверсант», – встрял вдруг Виктор.
Степан дернулся. Сергачев смотрел бесхитростно: я, мол, не рылся в вещах, но трудно не заметить.
– Человеку тоже долго находиться рядом нельзя, поэтому послезавтра мы уедем… – сказал Степан.
– Почему? – Оксана отмахнулась от непонятной реплики про кабана, тем более что Сергачев вновь уткнулся в экран.
Степан медленно отвернулся от Виктора.
– Могу только повторить, что мне рассказывал отец. Я был маленький, но помню, – сказал он. – Представь, что ты начинаешь понимать, слышать, видеть и чувствовать все вокруг: каждый камень, каждую травинку, каплю воды; лес и горы, небо и землю; зверя и человека, свет и тьму. Не только сейчас и то, что рядом, но от сотворения мира и до его конца. Каждого и каждое, что приходило в жизнь…
– С ума сойти! – воскликнула Вика.
– Именно, – подтвердил Степан. – Сомневаюсь, что человек может вынести подобное и остаться в здравом уме. «Сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок».
– А как же эта женщина? – У Оксаны вновь все стянуло в узел внизу живота.
– Не знаю. Это опять же все рассказы, байки. Возможно, Олман-Ма-Тай уже не совсем человек. И почему должна здесь находиться – непонятно. Я, конечно, у отца спрашивал, что да как.
– И что?
– Да ничего. Говорил, что последняя погибла, когда в двадцатые здесь, в устье Кожуха бойцы уездной ВЧК настигли остатки уходящей за кордон банды штабс-капитана Мельникова. Был бой, ну и… Олман-Ма-Тай убили. Случайно или намеренно – неизвестно. Кажется, с тех пор тот утес, – Степан мотнул головой в сторону реки, – и называют «Ведьмин палец», а почему – кто знает… Еще говорят, что дух Олман-Ма-Тай всегда витает поблизости: не то охраняет людей от их желаний, не то ждет инкарнации… В космогонии тельмучин таких полубожеств десятки, как и легенд об одержимости неприкаянными душами, Сунесу, или куда более сильными духами – Бурханами, стражами священных мест, хозяевами лесов, гор, озер или рек. С этой точки зрения – Олман-Ма-Тай никогда не была человеком, точнее, тело женщины только носило дух особого Бурхана, охраняющего портал между Нижним миром и Верхним…
В палатке повисла вязкая тишина, готовая расступиться, пропуская в круг света ражих мужиков, заросших дурноволосьем, насквозь пропахших кровью, железом и порохом; с лицами, одинаково распухшими от укусов мошки и искаженными ненавистью и страхом. Ужас сидит у них на плечах уродливой обезьяной. В глазах – муть неприкаянных душ: убийц, насильников, осквернителей…
А над ними плывет в небе густая крона Илгун-Ты, и изба, застрявшая в корнях между добром и злом, все так же пустоглазо и хмуро глядит на то, что было, есть и всегда будет…
Последняя мысль показалась Оксане чужой, не ее, словно кто-то безнадежно уставший и старый забрался в голову. Кто-то похожий на старика с лицом как печеное яблоко и зловонной трубочкой в безгубом рту.
Она снова едва не вскрикнула, когда тишина не расступилась, а с треском лопнула, а Вика нечаянно пнула ее под столом. Сергачев открыл очередную банку, приложился длинно.
– Дорогой доктор, – сказал он, утерев подбородок и тяжело глядя на Степана. Углы рта дергались. – А вы, часом, шаманский бубен на прием не носите, а? Перед диагнозом не камлаете?
Глаза у Виктора наливались злобой, плохо прикуренная сигарета рассыпала искры.
– Мировое древо, кровавая чека, боги… Ты где бога видел, кроме как в операционной со скальпелем?! А? Видел?!
– Витя!
– Что – Витя?! – отмахнулся он. – Ну, привез девчонок на пленэр к черту на рога, так еще и постращать надо всякой хренью! М-м-мать ее, которая знает…
Он вытянул руку и неловко сложил пальцы в «фак» прямо перед лицом Степана.
– Вот тебе Ведьмин палец! Как?! Ничего?..
«Да он же просто пьян мертвецки, – дошло до Оксаны. – В хлам!»
– Мальчики, – проблеяла Вика.
– Давайте спать, – сказал Степан. – Засиделись мы…
Он поднялся, отворачиваясь от Сергачева, как от пустого места. Виктор уронил руку и сгорбился на стуле. Бледные скулы пошли пятнами…
– Главное – без последствий, – произнес он невнятно, не то извиняясь за пьяную выходку, не то пытаясь объясниться.
Темнота жалась к углам, подсвеченная зеленоватым светом ночника за тряпичной стенкой, и, казалось, сжималась в вязкий кисель, плотный настолько, что заблудившийся комар никак не мог добраться до человеческих тел, и отдаленный писк его напоминал злобный плач.
Вика плавала в полудреме – зыбкой, тревожной, – и ее непрочная материя легко рвалась то плеском волны, то слабым шелестом, то мягким ударом ветра в тугую ткань тента, то нечаянным сонным всхлипом Оксаны. Мысли давно перетекли в путаные образы, бестолково сменяющие друг друга. Злое лицо Виктора с белыми – в нитку – губами, незнакомое ей раньше, как обратная сторона луны, изрытая безобразными кратерами, впадины заполняли густые зловещие тени. Вика была космонавтом – одиноким, затерянным, в раздувшемся скафандре, – распятым в безвольном полете над безжизненной поверхностью, так похожей на испещренное оспинами лицо мертвеца. Она задыхалась, с каждым ударом сердца паника нарастала, и ожидание, что мертвец вот-вот откроет мутно-синие глаза и упрется в ее жалкую фигурку пьяным взглядом Сергачева, обдавало все тело непереносимым ужасом. Вику бил такой озноб, что выворачивало суставы, а потом она, судорожно комкая ткань спальника, обрушивалась в зеленоватый сумрак палатки, в явь, с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем. Ныла поясница, словно она действительно упала навзничь с большой высоты.