Козел!
Ныла поясница, и каждый шаг отзывался колющей болью, которая постепенно охватывала талию обжигающим поясом. Вику трясло от бешенства. Палатка впереди раскачивалась, и осоловелый Сергачев, развалившийся в кресле с банкой пива в руке, походил на пресыщенного удовольствиями скота на палубе собственной яхты: бессмысленный взгляд и брезгливо опущенные углы рта.
Ему было скучно.
Он, конечно, расслышал хруст гальки под ее ногами. Ветер немного утих, и Кия катила волны мягко, почти беззвучно. Зной растекался в воздухе травяной патокой, и облака залипли в небе неподвижно. Вика сбивалась с шага, когда под ноги подворачивались крупные камни, и взмахивала руками, словно марионетка, которую пьяный кукловод дергал за ниточки, не выплывая из уютного беспамятства. У кукловода были тонкие беспокойные пальцы, как у Оксаны, и опухшие полуприкрытые веки Сергачева. Вика закусила губу. Он не собирался на нее смотреть и объясняться не собирался. Для него она уже была в прошлом: измерено, взвешено и… отброшено за ненадобностью. Разбирайтесь сами…
Хлопнул полог палатки, картонная бирка от чайного пакетика глухо постукивала по кружке при малейшем дуновении ветра, пластиковый стаканчик перекатился между тарелками, оставшимися на столе после завтрака, искра солнечного света застряла в капле на прозрачном боку. Виктор не шевелился и дышал ровно.
Это она строила на нем расчет. Она притворялась.
А он ее просто трахал.
Вика открыла рот и выпустила беззвучный крик одним долгим судорожным выдохом. Жилы на шее натянулись струнами, ребра сжимали легкие, выталкивая ярость наружу, и, оказавшись на свободе, она рванулась, заслоняя собою все, как Илгун-Ты заслоняло корявыми ветвями небо за спиной.
«И поэтому у тебя в багажнике “Вепрь” лежит?»
Слово звучало опасно. Коротко, жестко и звонко, будто маслянистый щелчок. Вика прошла под тентом между палатками, мимо Сергачева – кажется, он подобрал ноги, – убыстряя шаг. Огненно-зеленые блики скользили по бокам машины, как языки пламени, выжигавшего ее изнутри. Вика прищурилась и вытянула руки вперед, горячий воздух тек меж пальцев. Она должна что-нибудь сделать прямо сейчас. Ручка багажника обожгла пальцы, она надавила на скобу, потянула дверь.
Ружейного чехла, который она заметила еще в городе, внутри не было. Смятый спальник, аптечка, насос, бухта троса свернулась оранжевым удавом в углу, блестящий и приплюснутый замок багажного ремня сонно приподнял змеиную голову, сверкнул желтой искрой: «Что, подруга, облом?»
Лоб Вики обсыпала испарина, злость и разочарование рвали поясницу. Она выпустила багажную дверь, и та сочувствующе толкнула девушку в плечо, закрываясь. Вика пошатнулась, взгляд застыл на маленькой лопатке с короткой гладкой ручкой и шишкой на конце. «Он опять тебя поимел. – Вика сомкнула холодные пальцы на ручке. – Они оба тебя поимели…»
Черенок горячо пульсировал в кулаке, лакированная поверхность влажно блестела.
«Ты ведь не хотела этого, правда?! А когда не хочешь, остаются следы. Ссадины, даже разрывы…»
Вика вздрогнула. Медленно повернулась через плечо, освобождая дверь. Лопатку она не выпустила. Сухо щелкнул замок. Жаркое марево качалось перед глазами, за текучим воздухом шевелились зеленые пятна, придавленные ватной и бледной синевой.
– Эй, – позвал неуверенный голос Виктора.
Она втянула голову в плечи и, прижимая лопатку к животу, пошла к походному туалету.
«Такой заботливый… – Грубая усмешка рвала рот. – Все продумал. Кроме этого…»
Голова горела, кожа на предплечьях пошла мурашками, бедра сжимались, и колени глухо ударялись друг о друга на каждом шаге.
«Тебе и говорить-то ничего не надо будет, только молчать и плакать. А они пусть рассказывают. В крохотных безликих кабинетах с решетками на окнах, где от драного линолеума воняет дезинфекцией, а стулья намертво втиснуты между столами или вовсе прикручены к полу; поют хмурым мужикам, смахивающим на бандитов; скучающим, сонным, с опухшими лицами; отвечающим на звонки, беспрестанно сменяющим друг друга; перебирающим листки экспертиз и бланки протоколов. Рассказывают про Илгун-Ты и Ведьмин палец, зачем было столько алкоголя, кто сколько выпил, кто где спал и с кем, зачем брали с собой оружие, зачем понадобилось ехать так далеко; что стало причиной к самонанесению, по вашим заявлениям, гражданкой Гуминой травм и повреждений столь интимного характера…»
Поясницу словно полоснули ножом. Вика выронила лопатку, судорожно вдохнула, ноги подкосились. Боль и страх рванулись к горлу, все закружилось, каменный берег встал на дыбы и понесся на Вику многотонной фурой. Ее жалобный крик взлетел над Кией и заглушил звон стали о камень.
Оксана не спрашивала, а он на секунду почувствовал себя голым.
Степан не просто часто бывал в устье Кожуха. Он был уверен, что родился здесь, у Ведьминого пальца, возможно, прямо там – в корнях Илгун-Ты, – под рассохшейся кровлей. В его свидетельстве о рождении в графе «мать» стоял прочерк, потому что женщина, из чрева которой он появился на свет, была носителем Бурхана, охраняющего Мировое древо, и последней – действительно последней, но не той, о которой он рассказывал, – Олман-Ма-Тай.
Нелепая уверенность, в которую прекрасно укладывались все двадцать с небольшим лет его сиротской жизни вместе с пропавшим невесть куда отцом, Ландурой и ее сказками, прозвищем Кельчет-И-Тек и способностями диагноста, которые нельзя было объяснить ни медицинскими знаниями, ни опытом практикующего врача. Тихое помешательство, старательно выстроенное кирпичик за кирпичиком, как дорожка, в конце которой его ожидало что-то, чего он не понимал.
Пока.
Он не испытывал неловкость из-за того, что все, включая Вику, решили, что он в нее влюблен. Его это даже устраивало. По-настоящему беспокоили только известные причины проникновения Бурхана в духовное тело человека: осквернение священных мест или кладбищ, тяжелое потрясение при изнасиловании, жестокое избиение, катастрофа или другая страшная трагедия.
Научить было некому.
Шаманские практики тельмучин старательно обходили любые, даже самые отдаленные возможности контакта с Бурханом, могучей, неукротимой сущностью, вполне способной откликнуться на неосторожное камлание или призыв, что не сулило заклинателю ничего хорошего. Бурхан обладал собственной волей, не подчиненной ни Унгмару, ни Кельчету, и был связан лишь основой миропорядка, сохраняющей свет во тьме и тьму в свете.
Степан брел на ощупь, одержимый своей навязчивой убежденностью и ведомый чувством «узнавания» – ослепительной вспышкой, оставляющей на выжженной сетчатке внутреннего глаза багровые прожилки кровных связей, которые говорили о любви не больше, чем остатки плаценты и пуповины – о духовной связи матери и ребенка.
Да, Вика была не единственной.
Старшая медсестра приемного покоя третьей городской больницы, где он проходил практику после двух лет обучения в медицинском университете, поехала с ним в устье Кожуха без вопросов. «На природу» – ей было достаточно. Тридцатидвухлетняя замужняя женщина не очень понимала, что с ней происходит. Степан – немногим больше. Он не помнил ее имени, да и не хотел вспоминать. У него уже была «Нива», не «шевик» – короткая инжекторная версия старого доброго ВАЗ-2121, – которую он с трудом мог вести из-за нахлынувшего обморочного «узнавания»…
Ему не пришлось долго терзаться вопросом «а что дальше?».
Под Илгун-Ты она повела себя так, словно хотела, чтобы Бурхан вселился в него.
Они совокуплялись неистово, рыча, как животные, и царапая друг друга. Отсветы костра скользили по ее влажной от пота коже юркими саламандрами. Она извивалась под ним, но внутри была горячей и сухой, как песок в пустыне, пока не ударила его по лицу и замерла в ожидании. В глубине зрачков шевелились бездны. Она замахнулась снова. Ошеломленный, он перехватил ее руку, которую она тут же притянула к себе, положив его ладонь на шею, сжала, бешено толкая тазом навстречу. Лицо ее плыло и плавилось, меняя очертания, шире становились скулы, менялся разрез глаз, мягко очерченные надбровные дуги проступили упругими валиками, мокрые волосы липли к вискам и шевелились, будто змеи. Степан изо всех сил прижимал к земле бьющееся тело, когда она вдруг пролилась горячо, маслянисто, а из перекошенного рта с почерневшими губами вырвался торжествующий сиплый крик.
Содрогаясь от чудовищной отдачи, он кончил, словно расстрелял измочаленное тело короткой очередью.
Нити, как ему казалось еще несколько часов назад, накрепко связывающие их, истончались и рвались старой пыльной паутиной. Остывали тела, испарина становилась холодной, похожей на предсмертный пот. Он испытывал мучительный стыд и ужас, будто Эдип. Женщина на смятых покрывалах казалась Сфинксом, загадки которого он не разгадал. Пахло потом, спермой и отчего-то кровью. Холодно. Смертно.
Выстрелило полено в костре, угольки отлетели в сторону и тихо рдели в темноте злыми глазками. Степан слышал чужое дыхание рядом и не мог пошевелиться. Саднила прокушенная губа, кровь потихоньку скапливалась во рту. От «узнавания» осталась глубокая дыра, словно что-то вырвали из нутра с корнем, длинным, ветвистым, как корни Илгун-Ты. И тревожно-испуганный взгляд женщины, которой приходилось (приходилось не раз, это же ясно) изменять мужу, чтобы погасить жар неудовлетворенности от привычного домашнего секса, пресного и постылого, эту пустоту заполнить не мог. Он ошибся. Его чувство оказалось обманом.
Какое-то время он жил с этим, будто с дополнительной системой сосудов в теле, пустой и пересохшей, как арыки в заброшенном ауле. Пока не появилась Вика. Девчонка с эзотерической мечтательностью, эльфийскими ушками и характерным жестом, которым она закладывала за них непослушные, перетравленные готскими красками пряди волос. Ее близость пролилась по его пересохшим руслам мощным кровяным потоком, заполнила до краев и наполнила жизнью увядшие надежды. Все, что ему потребовалось сделать, – привезти девчонку сюда, чтобы она провела ночь, одну ночь под ветвистым кровом Илгун-Ты.