– Понимаешь, какое дело. – Участковый опасливо заерзал на скрипучем стуле. – У меня на участке проживает такая Ветрова Евгения Павловна…
Стук клавиш оборвался, Коростылев глянул на участкового близко, плотно.
– Ну, – сказал опер, глаза настороженно заблестели.
«Ага, – подумал Старшинов. – Значит, не зря я в паспортный стол ходил…»
– Жалоба на нее поступила от соседей, – сказал он вслух, потирая затылок. – Вроде бытовая, и у самих жалобщиков рыльце в пушку, но есть там запашок…
– Да?
– Ну, так, не запашок даже… – Старшинов покряхтел, внимательно изучая лицо Коростылева. – В общем, странно все. Я к ней заглянул, к Ветровой-то…
– Ну?
– А она меня с порога выставила, словно я ей уже давно надоел хуже горькой редьки…
– Да ты что?! – Саня усмехнулся, но как-то грустно.
– Ага, – подтвердил Старшинов. – Уйти-то я ушел, но потом вспомнил, что видел гражданку Ветрову с тобой. Здесь…
Коростылев откинулся на спинку стула.
– И что? – спросил он, что-то соображая.
Участковый помолчал.
– Саня, – сказал он наконец. – Не парь мне мозг. Она на мундир смотрит, как солдат на вошь. Я ее в глаза не видел, никогда не разговаривал и знать про нее ничего не знаю. Не при делах я-то, но ежели инвалид, персональный пенсионер и полный кавалер «Шахтерской славы» подпишет корябеду в прокуратуру про наркопритон и бордель на моем участке, да еще укажет, что участковому сигнализировал… Как ты думаешь, сколько и чего я хлебать из этого корытца буду? Оно мне надо? Кем она у тебя проходит? Свидетель? Потерпевшая? Подозреваемая?
Коростылев обмяк, побарабанил пальцами по столу, уныло глядя в окно.
– Пошли, покурим, – сказал он, доставая из нагрудного кармана мятую пачку «Ту-134», углы рта опустились, тени на лице обозначились четче.
Старшинов поднялся следом. В груди ворохнулось, и давешнее скрипучее колесо прокатилось по сердцу: «трик-трак». Он пожалел, что пришел сюда. Сейчас он будет тянуть в себя горький табачный дым пополам с тяжелым раскаленным воздухом; слушать замотанного в смерть оперативника, скорее всего умножая свою переполненную картотеку человеческой мерзости, что висит на шее много лет серым лишайным камнем и тянет в беспробудное пьянство, беспамятство и угрюмую, злую тоску. Мало ему своих заморочек? Поднявшись со стула, участковый неловко топтался на месте в ожидании. Коростылев вытянул из печатной машинки лист и спрятал его в ящик стола. Накинул мятый пиджак, чтобы скрыть белые ремни портупеи. Пошарил по карманам, озираясь. Старшинов смотрел и наливался глухой злобой на себя, на свои неумение и неспособность жить чем-то другим, кроме цепляющихся друг за друга фактов, наблюдений, соображений, неправильностей и нестыковок в словах, взглядах, жестах, поступках…
Саня толкнул дверь и вышел в коридор, повернулся на каблуках, глядя в сторону, и рявкнул:
– Загибалов, так твою! Я тебе что сказал!..
Старшинов посмотрел поверх плеча оперативника. Мужичок с пузырящимися карманами выглядывал из ворота пиджака, короткие пальцы мяли бумажку.
– Христом богом, Ксан Филипыч, – затянул он гнусавым подьяческим речитативом. – Не губи! Ну, клепаю я те ножики, вытачиваю. Но не убивец я. Какой с меня убивец? Я кроля зарезать не могу. Ты ж правду на шесть вершков вглубь видеть должон…
– Загибалов, иди… к следователю, – сказал Коростылев и впечатал дверь в проем. – Дался ты мне.
Он прихватил Старшинова за локоть и увлек в сумрак коридора, к лестнице, пропахшей старой краской и окаменевшей пылью. Внизу хлопнула дверь, в холле у дежурки сразу стало шумно, многоголосо. Навстречу милиционерам по ступеням покатились пьяненький хохот и женский голос с повизгиванием: «Музыка на-а-а-ас связала,/Тайною на-а-а-ашей стала,/Всем уговорам твержу я в отве-е-е-ет… Больно, мусор! Ай!»…
В обезьянник запихивали проституток с вокзальной площади. Старший наряда царапал авторучкой в журнале у дежурного, фуражка сдвинута на затылок, лоб и крупные залысины в бисеринках пота. Девчонки упирались, хмель на старые дрожжи растягивал раскрашенные помадой рты в истерические гримасы. У одной потекла тушь с ресниц, и она размазала краску в черно-синий бланш. Полная грудь свободно колыхалась в вырезе почти расстегнутой блузы. Ее товарка пыталась лягнуть патрульного в пах, едва удерживаясь на коротких полных ножках, затянутых в крупную нейлоновую сетку. Юбка – у Старшинова ремень был шире – задралась до талии, на трясущихся ягодицах – старые синяки.
– Че уставился, пенек? – Девица с бланшем смотрела на участкового сквозь прутья решетки. – Хочешь?
Она сунула грязный палец в рот и ущипнула себя за сосок через блузку.
– Хо-о-о-о-очешь, – протянула она и призывно рассмеялась. Во рту не хватало зубов. Старшинов вспомнил «Кашу», макаронины-черви и передернул плечами, отворачиваясь.
– Иван Игнатьич. – Саня пропустил участкового вперед, бормоча в спину. – Задрали транспортники со своим ремонтом. Разобрали вокзальное отделение по камешку и все говно к нам стаскивают. Тут теперь каждый день такое шапито, бомжарник – не продохнешь…
Они вышли на крыльцо, словно продавили тугую пленку плотного горячего воздуха, застрявшего в дверях. Уличная духота навалилась, будто пьяный задержанный, повисла на плечах, вызывая безотчетное желание стряхнуть с себя нелепый и никому не нужный груз. Патрульный УАЗ стоял перед крылечком с распахнутыми дверями, распространяя вокруг запахи нагретого металла и бензина. Водитель расстегнул форменную рубашку едва ли не до пупа, галстук висел на булавке, словно прошлогодний увядший лист. К западу над низкими крышами раскаленное до бледной синевы небо наливалось чернотой. Над асфальтом дрожало марево.
– Парит, – сказал Коростылев. – Пошли-ка отсюда.
В соседнем дворе они устроились за рассохшимся деревянным столиком. Старые ломкие тополя тянулись к последним этажам хрупкими ветвями; вяло шевелили поникшей листвой и отпускали пух по воздушным волнам. Пух висел в воздухе долго, будто парил в невесомости, его грязно-серые свалявшиеся комья колыхались по-над землей, как кораллы в толще воды. Коростылев закурил и уронил сигаретную пачку на столешницу, отполированную локтями поколений доминошников.
– Она – экстрасенс, – сказал он, выдохнув дым.
Старшинов выронил сигарету, и она покатилась по столу. Саня смотрел на него хмуро, без улыбки.
– Чего, экстрасенс? – спросил Старшинов.
– Не «чего», а «кто». Ветрова – экстрасенс.
Участковый неловко хлопнул по столу, ощущая, как под ладонью сплющился табачный цилиндрик. «Мои мысли – мои скакуны», – неслось над головой из чьего-то распахнутого окна.
– А со мной ты ее видел потому, что она оказывала кое-какую помощь в одном деле, – сказал Коростылев. – Официально…
Шея у Старшинова внезапно закаменела. Он снял фуражку и покрутил головой. Лицо Коростылева расплылось, а перед глазами возникло отчетливое видение Сумеренковых, «заряжающих» перед телевизором бутылку водки. Такое отчетливое, что участковый с трудом подавил желание повести перед лицом ладонью.
– Ну вы, блин, даете, – сказал он.
Коростылев хмыкнул.
– Ты про «Пионерскую резню» слышал? – спросил он.
Старшинов машинально кивнул. Про кровавую разборку на территории закрытой и заброшенной шахты «Пионерская» в их городишке слышал и глухой. По всей стране катилась волна передела. Новые бандиты стремительно вытесняли старых: они не признавали правил и воровских законов; не боялись применять оружие; активно лезли в легальный бизнес и власть. Аналогичный конфликт в их городке вылился в не слишком затяжное противостояние между авторитетным Крестом и Вячеславом Шалыгиным, который был известен тем, что открыл одно из первых в области частных охранных предприятий по сопровождению грузов. Попутно ЧОП Шалыгина занималось и охраной новейшей мини-фабрики по обогащению местного угля.
Все закончилось слякотным сентябрьским вечером. Резней закончилось.
Почему? Слухи ходили самые разные, но толком никто ничего не знал. Старшинов особенно не усердствовал в собирании информации. Не его ума дело-то. Кто да что…
И все же то, что случилось на «Пионерской», вызвало у него – человека бывалого, с опытом – шок. Городок же бурлил слухами – один страшнее другого. Только при чем здесь это и Ветрова? Каким боком тут прилепилась плешь с эктра… экста…. Тьфу, етить, понимаешь, колотить!
– Мы это говно двое суток разгребали, – сказал Саня и ткнул сигаретой в пролетающий мимо пух. – На третьи, слава богу, дело забрало областное УБОП, но мне хватило. Шахтовый подъемник не работал, все сгнило и проржавело, тела поднимали по «барбосу»…
Старшинов промолчал. Вспоминать подробности не хотелось, тем более – услышать новые. Он зажег смятую сигарету.
– Обогатительную фабрику Шалыгин не только охранял, но и владел контрольным пакетом акций, – продолжал Коростылев. – Там, на территории несколько боксов они превратили в автомастерские, понимаешь?
– Нет.
– Угнанные дорогие тачки завозили на территорию по подъездным путям в «ракетовозах», а потом без помех перекрашивали, перебивали номера, потрошили электронику, делали документы. Никто им не мешал и не видел ничего. С территории машины уходили тем же путем, отмытые и чистенькие, аки христова слеза. Под заказ и просто на рынок… в регионы.
– А при чем Крест?
– Потихоньку Шалыгин стал скупать доли частников в городке, а подмяв бизнес под себя – заметь, совершенно законно, – ставил свою ЧОП-овскую охрану.
– Понятно, – сказал участковый.
Опер кивнул.
– Ну да. Доходы Креста от рэкета серьезно поползли вниз, только когда он Шалыгину стрелку забивал, то и знать не знал, что гнилая «заводка» уже пошла давно.
Старшинов смотрел на Саню непонимающе. Сигаретный дым щекотал ноздри, участковый прищурил один глаз. Коростылев закурил снова.
– Зазноба у Шалыгина была. Деваха молодая, красивая и, видать, неглупая, раз уж он к ней прикипел так, что готов был за нее кожу с людей заживо снимать…