ог, войлочные ботики на резиновом ходу, с замочком, модель «прощай, молодость». Остальное было погружено в густой полумрак. Чернильные углы, заскорузлые от пыли занавески на окнах. Кит еще раз посмотрел на тело. Убил?! Нет?! Плевать, в сущности. С ним-то что будет?
Ага, понятно. Ежики проснулись.
Кит оттолкнулся от печи и побрел к выходу, но через два шага запнулся. Коротко брякнуло железо, большой палец заломило так, что Кит на мгновение позабыл об остальном. Боль была яростно-белой, и…
Кольцо.
Металлическое кольцо в полу. Поперек половиц – немалая щель.
Мысли ворочались тяжело и больно, пока не столкнулись с оглушительной вспышкой.
Подпол!
«…Вона у меня в подполе скляница с красной крышечкой, а в ней – настоечка. Как рукой сымет…»
Кит стоял на крышке люка, покачиваясь, как дряблая водоросль в тихой воде. Брехала все старая, нет там ничего, ни с красной крышечкой, ни с зеленой. Вари, горшочек, вари! Да? А как она, интересно, хотела, чтобы ты ей послужил? С ежиками в пузе, а?! Кит взял со стола кружку со свечой, пламя затрепетало, слабые хлопки звучали как щелчки пальцами. Нет, замануха это. Очередной сухарик, как в пакетике с «Кириешками». Нельзя туда. Да?! А че делать?! Сдохнуть?!
Надо посмотреть, решил Кит, хуже не будет. Чтоб ты, горшочек, треснул!
Он потянул за кольцо, превозмогая тошноту и боль. Из черного проема дохнуло сырым холодом. Кит посветил вниз, разглядывая не слишком пологую лестницу и часть полок с пыльными банками, за которыми смутно проглядывали краснощекие помидоры и пупырчатые огурчики, заплесневелые грибочки и еще какая-то гадость – не разглядеть. Кит немного подумал и надел ботинки, потом присел на край, свесив ноги вниз. Ежики затеяли игривую возню, пришлось немного обождать, Кит сплевывал кисло-горькую слюну вниз, между коленей. Пора…
Спускался осторожно, как старик, проверяя каждую перекладину на прочность, прислушиваясь к малейшему треску. Бегло осматривался по пути и, кажется, заприметил на стене электрический выключатель метрах в двух от подножия лестницы. Подпол оказался неожиданно большим, дальние углы и полки не просматривались. Справа или слева? Что карга говорила? Быстрее, некогда уже думать! Кит стоял на предпоследней ступени лестницы, водя свечным огарком из стороны в сторону, воск стекал на пальцы…
Крышка люка с грохотом закрылась.
Кит вскрикнул и выронил импровизированный светильник. Свеча погасла.
– Эй, – сказал Кит громким шепотом. – Эй!..
На большее – не осмелился.
Темнота прильнула к нему холодным телом, коснулась лица. Кит задрожал, лестница под ним опасно зашаталась. Он не знал, на что решиться: лезть наверх или сначала найти и зажечь свечу, попробовать выключатель, и… не двинулся с места, обратившись в слух. Все в нем клокотало: кровь, сердце, дыхание. Воздух с присвистом сочился сквозь зубы, как он ни сдерживался. Ни единого звука над головой. Сама, что ль, свалилась? Крышка откидывалась не полностью, упираясь в угол печи. Вот гадство!
Свет, решил Кит несколько томительных секунд спустя, свет.
Не паникуй…
Он стал нащупывать ногой последнюю перекладину. Куртка шелестела оглушительно. Ага, вот она! Кит встал на земляной пол, одна рука выпустила лестницу и опустилась. Он перевел дыхание. Так, не забыть: справа – полки, слева – стена, до угла с выключателем – не больше полутора метров.
Зажигалка, идиот!
Кит едва не рассмеялся и тут же расслышал в темноте впереди неясный шорох. Е-мое! Некоторое время он не шевелился, да и не смог бы. Горло перехватило спазмом, но ничего не происходило. Темнота по-прежнему нежно целовала в щеки, глаза, губы. Ежики трепыхались.
Показалось тебе, показалось, не бзди!
Шорох повторился, ближе или нет, Кит не понял. Свободная рука медленно – чтобы не шелестела говорливая пропитка – потянулась в карман. Пальцы нащупали зажигалку с почти выкрошенным кремнем. Через секунду, а может быть, пять минут Кит осмелился вытащить руку и даже протянуть ее вперед-вверх. Палец лег на колесико, напрягся…
Слабое частое постукивание, словно сухими деревянными палочками легонько касались стекла, прозвучало как автоматная очередь. Кит крутанул колесико, вспыхнуло пламя, темнота на секунду-две отшатнулась прочь. В двух метрах от себя Кит увидел…
Огонек погас, захлебнувшийся ужасом мозг еще пытался сложить из затейливого переплетения непонятных палочек и махрящегося тряпья какой-нибудь знакомый образ, а палец, живущий отдельной жизнью, чиркал и чиркал колесиком, рассыпавшим бесполезные искры. В темноте по-паучьи шевелилось. Теперь ближе…
– А за окном собаки лают, – пропели вдруг над головой и ненадолго подавились скрипучим смешком. – А за окном кого-то… Трам-па-раам! Трам-па-раам! Трам-па-раам!..
Впервые Кит-Авторучка пожалел о том, что его никто не будет искать.
Июль 2015 г.
Тот, кто всегда ждет
– Молодец, Кира, – сказал Сыромятников и закрыл последнюю папку. – Оперативно сработала…
Он покачал головой, словно китайский божок: широкие скулы, глаза с прищуром, коротко стриженная голова, полные плечи, явственный животик, угадывающийся даже за столешницей.
– Молодец, упертая ты… – повторил он и замялся.
Кира улыбнулась про себя. Обычно в таких случаях начальник отдела дознания Кировского РОВД говорил: «Молодец, упертый ты парень!» А тут? «Девка» – прозвучало бы грубовато, а грубости майор Сыромятников обычно излагал ласково и поэтично – заслушаешься. «Баба»? И вовсе смешно, стоило посмотреть на Киру: метр пятьдесят с хвостиком, плоскогрудую, с мальчишескими бедрами, кукольным личиком – не красивеньким, а жестким, словно отлитым из пластмассы, – и нелепыми редкими веснушками. Кира деликатно отвернулась к окну, шевельнув рыжей гривой. Из приоткрытой форточки тянуло сыростью. Моросил дождик. Мокрые крыши среди волн зелени напоминали спины доисторических животных, которым вдруг взбрело в голову всплыть на поверхность: все в лишаях облупившейся краски, кораллах телевизионных антенн и пучках водорослей непонятных веревок.
– Слушай, – нашелся Сыромятников, – ребята болтают, что у тебя двадцать пять прыжков с парашютом. Правда?
– Правда. – Кира не смогла сдержать улыбку.
– Но-но, улыбается она, – посуровел майор, подумал и решил-таки уравновесить похвалу легким пистоном. Для порядка. – Ты почему до сих пор не сдала дело этого, беспризорника? Чего тебе не ясно?!
– Станислав Палыч, – протянула Кира, – у меня двадцать дней…
– Не знаю! – рявкнул Сыромятников и передразнил плаксивую интонацию Киры: – Двадцать дней… «Не парь мне моск», как моя дочь говорит. Ты еще скажи: по закону… Зачем держишь-то? Мало тебе? Так еще будут, не переживай…
Кира потупилась и промолчала. Какое там «мало». На ее столе лежала пачка заявлений толщиной с том Большой Советской Энциклопедии: о незаконном лишении свободы и принуждении к рабскому труду; о краже магнитолы из автомобиля; об изнасиловании, на поверку оказавшемся обыкновенной житейской нечистоплотностью на почве пьянки, и членовредительстве в виде двух выбитых зубов «по причине супружеской измены»; и еще, и еще… Как говорил Митька Шмелев по прозвищу Пчела: «Эти говна – гребсти и гребсти»…
– Ладно, ступай, – сказал Сыромятников. – Но завтра чтоб сдала! Все ясно?!
– Ясно, товарищ майор! – Кира выкатила глаза.
Сыромятников только крякнул.
– Дура ты, девка, – сказал-таки он беззлобно, ласково сказал. – Упертая и есть. Верю в твои двадцать пять… Иди, иди…
«Чего он так?» – с обидой подумала Кира в пустом полутемном коридоре управления. Половина ламп не горела, несколько штук согласно мигали с едва слышным треском: «Чего он так – Чего он так – Обидно». Кире хотелось заплакать. Слез не было, давно не было, только обычно дергало щеку, и она ломалась, как кусок пластика, уродливой складкой. Кира ощутила знакомое подергивание, глядя в зашарканный линолеум с дырявыми островками, и стиснула зубы. Помогало плохо, подошвы кроссовок поскрипывали на каждом шагу: «Чего он так – Чего он так – Обидно». И все же острый слух Киры уловил неясный гомон, в разноголосицу, идущий откуда-то снизу, из недр здания. Она с раскаянием вспомнила, что ребята из убойного отдела приглашали ее обмывать четвертую звездочку Сашки Гольца, и тут же ощутила дикую усталость. Нет, не сегодня. Не тот настрой…
Кабинет дознавателей встретил Киру полумраком и знакомыми запахами: бумажной пыли, дряхлой мебели, заплесневелых обоев, воздуха, нагретого допотопным монитором, и бессчетного количества лживых слов, произнесенных в кирпичной коробке за много лет.
Она не стала включать свет, прошла к окну мимо трех столов по узкому проходу, привычно вильнув бедрами там, где принтер на Митькином столе далеко высунул жадный серый язык держателя для бумаги. Кира щелкнула по пластику коротко обрезанным ногтем, и тот отозвался обиженным дребезжанием.
Дождь припустил сильнее. Ветер барабанил гроздьями капель по ржавому откосу за окном, словно сеятель, швыряющий на город семена осени. Август в этом году был особенно дождливым и холодным. Сырость висела в воздухе целыми сутками, и бетонные стены недостроенного бокса в заброшенном гаражном кооперативе, где четыре дня назад нашли мертвого двенадцатилетнего мальчика, сочились влагой, словно оплакивали его.
Кира прижала лоб к холодному стеклу. Город растаял в дымке ее дыхания, одинокий УАЗ на стоянке перед управлением расплылся в серо-синюю кляксу.
Мальчик лежал на спине в дальнем углу бокса, очень прямо, руки вытянуты вдоль тела, голова повернута набок, словно он не хотел, чтобы те, кто обнаружит его, сразу увидели лицо. Ворот байковой рубахи в бело-синюю крупную клетку слегка распахнут, штанины не очень чистых спортивных штанов задрались, обнажив худые щиколотки, носы растоптанных кроссовок смотрели в разные стороны. На фотографиях с места происшествия он выглядел очень маленьким, ненастоящим, будто старая тряпичная кукла, заботливо и аккуратно уложенная в картонную коробку, которую все-таки забыли при переезде неведомые великаны. Вот грязный линолеум в пустых комнатах усыпан клочками бумаги и старых обоев, и катыхи пыли, что до времени лежали в недосягаемых углах под диванами и шкафами, вяло колышутся, словно их шевелит жилой дух, утекающий из квартиры вместе со сквозняком. Осталась только сломанная игрушка, которую теперь оплакивала неровная бетонная стена, склонившаяся над ней в изголовье.