Кап-лей протянул разведчику наушники.
– Держи, может, подскажешь чего. Акустик мой в затруднении. Стоит ему волноваться?
Ни удивления, ни паузы. Принял молча, надел, будто сотню вахт отстоял на посту, амбушюры большими пальцами поправил, взгляд провалился внутрь, а там – метет, ох и метет, и ничего в этой круговерти рассмотреть нельзя: не затем ли здесь его группа? Узнал?
Ждал Кедрин напрасно, выдержка у разведчика – только позавидовать. В камнях Нордхейма как родной встанет, с наледью. Так же молча он вернул акустику наушники, глянул близко, холодно…
– Нет, – сказал, – не стоит…
Подмосковье, учебно-тренировочный лагерь 1-й школы ГУКР «СМЕРШ»,
20 апреля 1945 г., 01:45
Хуже всего были ночи: долгие, бессонные, заполненные лунным светом, тоскливыми мыслями, скрипами панцирных сеток, зубовным скрежетом и глухими стонами соседей по койкам. Кто-то уходил от засады, кто-то прорывался через линию фронта; кто-то сходился в рукопашной. Не отпускало ребят…
На занятиях Горстин трудил себя до изнеможения. К вечеру тело наливалось дровяной, ноющей тяжестью. В кровать Архип валился, словно чурбан, но сон долго не шел. Сердце никак не желало мириться с тем, что Лизы больше нет. Что ее, исхудавшую, с тонкой до восковой прозрачности кожей, почти невесомую от голода, завернули в синюю милицейскую шинель – с начала блокады, чтобы получать дополнительный паек, она служила в милиции – и похоронили в общей могиле на Пискаревке. Привезли на заиндевелой полуторке в промерзшем насквозь кузове, в штабеле окоченелых тел, а может быть, на обычных санях, и уложили в другой штабель, но уже в яме – огромной, почти бездонной пасти смерти.
Здесь, на Большой Земле, он думал об этом часто. Вспоминал лицо жены: живое, подвижное, с лукавой усмешкой, спрятанной в уголках глаз, пока его не настигло ясное понимание, что он вспоминает не живую Лизу, а ее довоенную фотографию, сохранившуюся среди его личных вещей и документов. Никакой другой он ее не помнит, только смутные образы с размытыми чертами. Не помнит ее голос, походку, прикосновения. Не помнит, как она любила его, торопливо, смущаясь, в полной темноте… Слишком мало они были вместе. Два года до войны. Семьсот тридцать дней и ночей, из которых большую часть он, агент Ленинградского уголовного розыска, провел на работе. Всякий раз, стоило только задуматься об этом, его охватывал жгучий стыд, будто он предал ее. Или память о ней?..
Забывался Горстин на заданиях. Точнее, просто не позволял себе отвлекаться ни на что, кроме цели. Да и времени не было. За год, прошедший со дня перевода в четвертый отдел СМЕРШ, Архип принял участие в шести зафронтовых операциях. В двух – командовал группами. Захват агентурной картотеки Абвера в аусенштелле Ревал в Прибалтике; поиск, обнаружение и ликвидация полевых лагерей разведывательных школ Абвера и СД; захват и переправка в Центр офицеров преподавательского состава, ликвидации. Потом еще и еще…
Получил капитана, неоднократно награжден орденами и медалями. Он терял людей, дважды был легко ранен, но всегда возвращался на Большую землю и выводил свои группы, выбираясь из любых передряг, чем заслужил молчаливое уважение бойцов, смешанное с изрядной долей суеверия. Ходить на задания с Горстиным – словно шапку-невидимку надеть. Его отношение к тренировкам и подготовке граничило с исступлением и служило нескончаемым поводом для инструкторов натаскивать новичков: «Смотрите, салаги, у человека опыт – вам и не снилось, а себя не жалеет. Потому и живой». К слову сказать, начальник первой и второй школ СМЕРШ Кочегаров дважды пытался тихонько переманить Горстина в инструкторы, но попытки эти немедленно пресекались на уровне начальников управлений. Случалось, до скандалов…
Архипа все это мало трогало.
Он воевал и жил одной надеждой: найти дочь, которую вывезли из блокадного Ленинграда еще в сорок третьем, а вот куда? До сих пор на все письма приходил один ответ: «На ваш запрос от такого-то за номером такой-то сообщаю, что адресат, Горстина Лидия Архиповна, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, по месту поиска не найдена». Поначалу он недоумевал. Как же так? Ведь большая девочка, пятый год. Должна же помнить. Пусть не его, но маму, свою фамилию? А душа глохла от дурных предчувствий и рвалась на куски.
Потом Архип злился на всю тыловую канцелярию, всех теток в пыльных платках из собачьего пуха на жирных плечах и их начальников в засаленных френчах и с липовой грыжей, что не могут отыскать его девочку. Может, при отправке поленились записать? Или при распределении не разобрали фамилию?
Следом он вспоминал огромные толпы людей на пыльных дорогах, развороченных снарядами, минами; прошитых очередями истребителей и пикировщиков; залитых кровью, потом и криками. Эшелоны с беженцами, застрявшие на раскаленных станциях, потому что паровоз сняли с состава и подали к платформам с заводским оборудованием оборонного значения; вопли, неразбериху и беготню по путям. Он представлял полуторку с кузовом, полным детей, и кабиной с распахнутыми дверями на ледяной дороге, а в небе над колонной снуют самолеты с крестами на фюзеляжах, воют в пике и бомбят, бомбят… Вот борт машины торчит в полынье, а в свинцовой ладожской волне качаются картонные коробки и узлы с документами, мокнут, тяжелеют и исчезают навсегда…
Злость уходила. Столько людей разметало за эти четыре года, столько исчезло, пропало без следа. Но свою надежду он держал цепко, как щипача, взятого на кармане, чтобы не вывернулась. Ничего, войне конец не сегодня завтра. «Вот добьем гада, – говорил себе Горстин, – демобилизуюсь и Лиду сам найду. Не успокоюсь, пока не отыщу! И бумажек слать не буду, а ножками, ножками, как в розыске». В Василеостровском УГРо он хорошим оперативником был, не оплошает…
Обычно, думая о дочери, Горстин и засыпал, хотя вряд ли отдавал себе отчет в этом.
Сон его был глубоким и спокойным, без сновидений, словно тихий омут. За четыре-шесть часов такого сна организм успевал восстановиться полностью. Капитану Горстину шел двадцать седьмой год.
Москва, ГУКР «СМЕРШ»,
20 апреля 1945 г., 01:00
Начальник четвертого отдела ГУКР «СМЕРШ», полковник госбезопасности Петр Петрович Тимофеевский еще раз перелистал утвержденный и согласованный план операции в норвежском фьорде Нордхейм-Лааме.
Утром его вызвал к себе Абакумов.
– Петр Петрович, – сказал он без долгих предисловий, – сегодня к четырнадцати часам поедешь в Генеральный штаб, пропуск на тебя выписан. Будешь участвовать в разработке операции по захвату немецкого секретного объекта на территории Северной Норвегии. Профиль, в принципе, твой, ничего нового. Все подробности узнаешь там. Сейчас могу сказать, что группой и операцией будет командовать твой человек…
– Кто-то конкретно?
– Да, капитан Горстин…
– Хорошо, – протянул Тимофеевский.
Абакумов усмехнулся. Одутловатые щеки приобрели синеватый оттенок.
– Ты думаешь?
Полковник промолчал, ответа явно не требовалось, но под ложечкой вдруг тоскливо потянуло, ворохнулось под ребрами.
Генерал смотрел в упор, поблескивая глазами.
– Тут, Петр Петрович, такое дело, что не знаешь, что хорошо, а что – не очень…
Глава ВКР обмяк в кресле, потер щеки ладонями. Тимофеевский ждал, но примерно догадывался, в чем дело. Бюрократические интриги между аппаратами ГРУ, НКВД и контрразведкой были обычным делом. Год назад Абакумов попытался переподчинить себе крупнейшие операции по дезинформации генерального штаба Вермахта, «Монастырь» и «Послушники», проводимые 4-м управлением НКВД Судоплатова. Эти радиоигры, имевшие, по сути, контрразведывательный характер, дали начало еще более крупной и не менее успешной операции «Березино». Результаты докладывались Верховному напрямую, по итогам многие сотрудники НКВД были отмечены высокими наградами. Формально у ВКР были все основания переподчинить себе все три радиоигры, но Судоплатов отстоял руководство НКВД. Абакумов был глубоко уязвлен. На уровне начальников отделов ВКР центрального аппарата это понимали все.
Дурные предчувствия полковника усилились. Кажется, руководство предстоящей операцией Абакумова не радовало: или задание невыполнимо, или это руководство – не более чем роль болвана в старом польском преферансе.
– Задачу поставил С А М, – сказал Абакумов. – Он же фактически назначил командира группы…
Тимофеевский кивнул, с трудом сохраняя нейтральное выражение лица. Вот кому понадобилась недавняя справка из личного дела Горстина. Но уровень для капитана, пусть и отличного, успешного сотрудника, что-то уж очень высок. Операция межведомственная. Кто и в какой момент потянет одеяло на себя?.. Как обеспечить секретность? Кто в итоге будет отвечать за провал, упаси господи? Впрочем, лавры делить желающих всегда больше. Хуже нет таких операций…
Абакумов реакцию подчиненного уловил, хлопнул ладонью по столу, словно придавил невысказанное, лишнее.
– Значит, так! Все неотложные дела сдавай на сегодня заместителю. Вызывай Горстина в Москву. На двадцать четыре часа готовь спецрейс на Мурманск. Сам отправляйся в Генштаб. Общий план операции, детали подготовки, ресурсы и средства – все должно быть выработано к восемнадцати ноль-ноль. В двадцать один час – доклад Верховному и утверждение. Все, подполковник, свободен!..
Начальник четвертого отдела в раздражении повторил жест Абакумова, прихлопнув листки с размашистой резолюцией, будто муху. Скоропалительных планов он не любил, и совещание это – цирк с конями! Шапито! Там только ленивого не было. Разведка и контрразведка флота – раз; фронтовая и закордонная разведка Главного разведуправления – два; он сам, то есть диверсионный отдел ВКР ГРУ – три, да еще и Судоплатов собственной персоной. От погон, орденов, зигзагов и звезд в глазах рябило, как на торжественном заседании к юбилею РККА, и в довершение всей этой фантасмагории черной дырой на звездном небе пятнал собрание высокий тощий человек в полувоенном френче без знаков различия, который за все время не произнес ни слова, не пошевелился ни разу, только изредка подергивались складки на сморщенной, как у ящерицы, шее…