Преамбула была такая.
В конце февраля пятый (диверсионный) и шестой (фронтовой, армейской и окружной разведки) отделы ГРУ НКО СССР начали осуществлять масштабную операцию по освобождению и предотвращению полного уничтожения узников концентрационных лагерей перед наступающими фронтами Красной армии. Одним из самых удачных этапов этой сложной и многоходовой акции оказалось предотвращение «марша смерти» заключенных лагеря «Малевицхаузен» в Восточной Германии. Около двух тысяч заключенных колоннами по несколько сотен человек вывели с территории лагеря в направлении балтийского побережья, где их намеревались погрузить на баржи и затопить в море.
Две диверсионные группы ГРУ и четыре отряда из фронтовой разведки атаковали охрану колонны в пути. Еще две группы разведчиков атаковали охрану опустевшего лагеря. Еще одна – здание Центральной инспекции концентрационных лагерей недалеко от «Малевицхаузена», после чего танковый клин 223-й бригады при поддержке пехотного батальона и двух минометных рот стремительно выдвинулся к «Малевицхаузену», поддержал разведчиков, смял и отогнал разрозненные части СС.
Операция была спланирована отлично и скоординирована с подпольным комитетом сопротивления узников лагеря, который гестапо так и не смогло выявить и уничтожить. Две тысячи человек были спасены от тотального уничтожения. Еще одним результатом операции стал захват архива Центральной инспекции лагерей. Немцы не успели вывезти ни одной бумажки.
Так стало известно, что за период с тридцать шестого по сорок четвертый год в больничных бараках «Малевицхаузена» работало несколько врачей-садистов. Курт Вивер исследовал свертываемость крови и испытывал препараты и вещества, влияющие на этот процесс. Артур Хист изучал возможности лечения некоторых новых смертельно опасных болезней. Наконец, в конце сорок четвертого некто Отто Ранке, прозванный заключенными «Голос Дьявола», испытывал на узниках разнообразные методики воздействия на мозг. В чем это воздействие заключалось – неизвестно. Испытуемые Ранке никогда не возвращались в свой блок. Никаких записей о преступных экспериментах не обнаружено, установлено только, что по запросам некоего Хайнца Бойзела не менее сорока заключенных – математиков, физиков, инженеров – были вывезены из лагеря.
Все эти люди – Вивер, Хист, Ранке – были сотрудниками института целевого военного значения и отчитывались непосредственно перед неким Вольфрамом Зиверсом, административным управляющим института, структуры, возникшей из поглощенного СС… «Аненербе»! А пленные ученые, вывезенные из лагеря, решали под общим руководством Бойзела прикладные задачи, которые ставили перед институтом военных исследований вермахт, люфтваффе и кригсмарине.
Здесь Тимофеевский сделал стойку, как пойнтер: Отто Ранке был захвачен оперативной группой СМЕРШ летом сорок третьего года в результате контрразведывательной операции третьего отдела. Старшим опергруппы был не кто иной, как Горстин, тогда – старший лейтенант. Как Ранке оказался в «Малевицхаузене» в сорок четвертом? Полковник мысленно сделал зарубку в этом пункте, но с вопросами своими «умными» решил обождать пока: вводная катилась под гору.
Два дня назад майор главного разведуправления Бывалый, командир сводного отряда норвежского сопротивления и освобожденных военнопленных, действующего на территории оккупированной Норвегии, передал радиограммой, что на входе во фьорд Нордхейм-Лааме его отряд захватил буксир и баржу с тремя десятками заключенных, которых командир конвоя должен был доставить на объект Tiefe 45, или – с немецкого – «Глубина 45». Кто примет заключенных, как будет происходить передача, точные координаты во фьорде – командир конвоя не знает. Его приказы таковы: стать на якорь в глубине фьорда и ждать. Условная фраза при контакте: «Вы слышали Голос Дьявола?» Отзыв: «Не слышал, но внемлю Ему».
Этого на совещании не прозвучало, но, по всей вероятности, были веские основания предполагать, что под «Голосом Дьявола» из парольной фразы подразумевалось прозвище Отто Ранке, врача-садиста и военного преступника.
Задачу разведывательно-диверсионной группе сформулировали так: скрытно высадиться на берег Нордхейма; обнаружить замаскированную базу-лабораторию Отто Ранке либо подземный концентрационный лагерь с такой лабораторией; определить состав и численность охраны; атаковать, а при невозможности прямой атаки – проникнуть на базу, захватить Отто Ранке и экспериментальную документацию; выйти в условленное место на берегу фьорда и подать сигнал к эвакуации. На выполнение отпускалось семьдесят два часа.
Охотников разгадывать командирские ребусы решили набирать из бойцов разведотдела штаба Северного флота. Решение очевидное: знают местность, обучены вести поиск замаскированных объектов, да и сами горазды прятаться: до года в скалах могли провести в рейде, путая следы так, что ни егерям, с ножа кормленым, ни ягдкомандам было до них не достать. После взятия батарей на мысе Крестовом мало их осталось, но те, что выжили, – один к одному специалисты. Шестерых найти можно. Без странностей, правда, и здесь не обошлось. Окончательный отбор разведчиков на выход в Полярном будет проводить некий прикомандированный к группе человек из недр народного комиссариата внутренних дел. А вот из каких недр и за какие такие заслуги полномочия – осталось за дверями совещания. Хорошо хоть к кандидатуре капитана Горстина претензий ни у кого не было. «Хорошо ли?» – вспомнил Тимофеевский генеральские сомнения, и под сердцем опять ворохнулось…
Запасной вариант отхода группы при невозможности эвакуации морем так же предусматривался: в глубь материка, на связь с отрядом Бывалого, но не на соединение. Девятым бойцом-разведчиком в состав диверсантов вошел норвежский патриот – Товарищ Харри.
– Авантюра, – пробормотал Тимофеевский в полумрак кабинета, разжигая потухшую папиросу.
На столе ожил телефон внутренней связи.
– Прибыл капитан Горстин! – доложил дежурный.
Северный Урал, КамЛаг 501,
17 апреля 1945 г., 05:00
Весна в этих краях приходит поздно.
Скоротечная, словно жизнь мотылька-однодневки, и такая же яркая, красивая. Ожидание ее витает в воздухе, но северная стужа, кажется, будет вечно стоять морозными узорами в крохотном оконце барака, будто чахоточные грезы «доходяги». Воздух под двускатной крышей – густой и холодный, как студень. Он пахнет неошкуренным деревом, дранкой, гниющим тряпьем, немытыми телами и баландой. Дневальный подбросил в печь пару замшелых полешек, горький дымок щекочет ноздри.
Пар от дыхания сотни тел оседает на бровях колким инеем, склеивает ресницы.
Вдох. Теплый шар Ци вспухает и закручивается за пупком. Выдох. Он отправляет горячий сгусток по малой макрокосмической орбите вниз, к копчику, отмечая точки пути на спине, шее, макушке; кончик языка касается верхнего неба, замыкая «переключатель», и горячий ток Ци устремляется к надключичной ямке; к точке на середине грудины, примерно против сосков; омывает вешку в районе солнечного сплетения и впадает в вихревой шар Ци за пупком. Малая орбита завершена. Вдох. Следом придет черед Большой, пока ступни и ладони не сделаются горячими, а Ци, следуя сосудами энергетических каналов, не наполнит истощенное тело силой. Выдох.
Учитель Чиа говорил, что следующий Дао способен прожить на энергии Ци и нескольких листьях дерева гинкго сколь угодно долго. Старая притча, но губы его слабо вздрагивают в предрассветном сумраке. Что ж, гинкго здесь не растет, только больные искривленные березки да крохотные сосны, что напоминают ему бонсаи, но отвар из хвои, который зэки настаивают в каждом бараке, помогает. Во всяком случае – от цинги.
В глубине морозных завихрений на окне вспыхивают золотые искры.
Солнце нехотя карабкается за низким горизонтом к здешнему серому утру. Полярный день наступит только через три недели, а ему мерещатся обжигающие лучи над африканскими нагорьями. Он был там, до революции.
А в двадцать втором, когда замерзал на ледниках Гималаев, ему чудилась легендарная Шамбала, снились костистое лицо Глеба Бокия и жадное пламя в его глазах. Кажется, это было вчера. В памяти иногда всплывали лица: Менжинский, Кедров, Артузов. Теперь их уже не было. Никого… Пожалуй, это даже хорошо, что он остался на Востоке. Иначе его убили бы без суда и следствия. Но нет. Он забирался все дальше и дальше. Шел по следам японского агента в приморской тайге, который оказался не совсем агентом и даже не совсем живым. Потом с отрядом ОГПУ гонял банду есаула Северцева, но его, в отличие от командира отряда, интересовал вовсе не есаул, а странный и свирепый человек с черными как смоль волосами и красной, словно обожженной кожей. Он не успел изучить татуированные символы на его спине, так похожие на знаки с древних плит африканских нагорий. Захват был неудачным, почти весь отряд погиб вместе с командиром.
И вновь Артузов не вернул его в Москву.
Потом были Маньчжурия и Китай. Пятнадцать лет работы, жестокой борьбы с японской контрразведкой. Время учебы и постижения Пути: даосские практики, тайцзи и тайцзи-цигун «Железная рубашка», слово Учителя.
После Хасана он не мог там оставаться. Даже посвященные покидают человеческую оболочку, но мудрость Пути в том, что он никогда не заканчивается. И его Путь не закончится здесь, в КамЛаге, в пустынной чахлой тундре на великой стройке социализма за безликим номером 501. Ему никогда не приходило в голову жалеть себя. В отличие от «английских», «немецких», «японских» шпионов, троцкистов и зиновьевцев, прочих «врагов народа» и откровенной уголовщины, он прекрасно знал, почему оказался в КамЛаге.
Его не могли оставить на свободе.
Знания, опыт и возможности не могли использовать для строительства царства социалистического материализма. И убить не захотели. Просто сдали в Гохран, как редкий алмаз, прилепив к ватнику номер: «з/к 19465». Незримые наблюдатели, вероятно, скрупулезно фиксировали каждые его вздох и движение.