В трубке захлюпало. Асессор отмахнулся от назойливой мошкары. «Крайний слева», – Шило сказал. Ну так и чего? Рычков обошел истукана кругом, с усилием вытягивая отяжелевшие ботфорты из грязи. Рука в перчатке следовала пальцами по изломам коры… Ничего, пень пнем, как есть – гнилушка. Оттолкнулся, поворачиваясь к среднему, потоньше, столбу, надломанному как бы в гигантском суставе на высоте Васькиных плеч… Мертвое древо, мертвое. Давно не бегут от корней к вершине живительные соки, и невесть зачем цепляется лесной упокойник за расползающуюся под ногами твердь. Если где и были в миру у этих обрубков человеки-двойники, то давно сгнили в могилах…
В сальных волосах над ухом зло запищало, забилось. Васька лапнул себя, едва не сшибая треуголку, и ощутил жгучий укол. Все, распухнет, как оладья. Перед глазами рябило и роилось, толкалось и лезло в зрак. Трубка погасла…
Рычков начал ретираду мимо третьего столба, на треск валежин и отдаленный гомон: ватажники ставили бивак, и, мнилось, уж тянет из густеющей тьмы горьким дымком сгоревших лишайников. Асессор сделал два нестройных тяжелых шага, когда почувствовал плотную, упругую хватку на правой щиколотке.
Руки действовали сами: одна отбросила полу плаща, а другая уже тянула за эфес шелестящую в ножнах полоску стали. Рычков рванул плененную ногу из жижи, изготавливаясь рубить, и…
В ногах вспучилось мутным пузырем. Мшара треснула, поползла гнилым рядном. На закатный свет болотной жабой выскочил грязный бородавчатый ком. Полетел в сторону, но, стреноженный длинными усами, обвившими Васькин сапог, плюхнулся к подножию третьего столпа. Рычков зарычал и рубанул-таки по осклизлым, блестящим нитям, изготовляясь обратным движением нанести неведомой твари смертельный укол, и уже пошел – телом, руками, ногой, – привычно и бездумно изворачиваясь…
…и захохотал, клекотно, мокро, опустив клинок.
Старый стоптанный лапоть, распущенное на носу лыко, оборы вытянулись, словно гигантские черви: черные, склизкие. Обрубки их застряли в складках голенища. Еще подношение?..
Смеялся Васька недолго. Пронырливая мошка мигом набилась в распяленный рот, асессор поперхнулся. Долго и натужно кашлял, схаркивая. Словно по сигналу полковой трубы, гнус ринулся на Рычкова разом, залепляя глаза, набиваясь в складки одежи, протискиваясь под грязный офицерский бант, угрызая потную шею.
Асессор в сердцах отмахнулся. Рискуя сломать клинок, рубанул вскользь по черному стволу ближнего истукана и заторопился прочь от юродивой рощи, на сухое и выше, к яркому пятну бивачного костра. Он едва разбирал дорогу, все еще перхая и плюясь, как азиатский верблюд. Ветки цеплялись за одежу, под ногами хлюпало и булькало. Гнус восторженно кружил вокруг головы. Темнота кругом делалась плотнее. Рычков заметил, что выбрался на сухое, только когда резкий ветерок, сорвавшийся с горки, смел зудящее облачко за спину. А там, в глубине скрюченной рощицы, пока зарубка от Васькиной шпаги на стволе иссохшего истукана наполнялась мокрой, осклизлой темнотой, мшара, потревоженная непрошеным вторжением, покойно укладывалась в ночь, сонно дожевывая испорченную человечью обувку…
– …святой Стефан пришел в сии места отверзть зырян от язычества и окрестить в православную веру и многия монаси с собой привел. И рассылал он тех чернецов окрест, по речкам, в лесную глушь, чтобы искать становища и говорить с туземным людом. Вот раз два чернеца набрели на такое становище и захотели проповедовать, но зыряне от языческой ереси отцов не захотели отказаться и убили тех монасей, зарыли в лесу и возложили на погребение два огромных валуна… Воинский начальник из самого первого острога на Усолке послал на то становище войско: язычников побить, поселение разорить и всякий страх навести. Зыряне же, про то прознав, вырыли огромную яму и поставили на подпорах настил поверх той ямы. Собрались на том настиле всем становищем, от мала до велика оружные и стали с пришлыми биться, но силу не переломили. А когда не осталось у них на ногах почти что никого, тот настил хитро обрушили и сами на себя обвалили землю. И долго еще в том месте шевелилась земля и слышались стоны… А у язычников есть такой обычай: дабы мертвецы не шастали в мир живых, в ногах упокойника сажали дерево и ходили за ним, как православные ходят за могилами на кладбище. Вот и вышла на месте той общей могилы целая роща, кривая да убогая. По всему северному прикамью, где хоронились язычники заживо, наросли такие рощи. Сказывают еще, что сам Верса, лесовик зырянский, те места обхаживает, ибо сами язычники почитают те места опасными и злыми. И в каждом таком месте Верса сажает раздвоенную сосну. Она тебе и мета, и препон, и замок. Но ежели в особые дни через расщеп глянуть на восход, то может открыться дорога в подземное царство мертвых…
– Свят-свят…
– Ври больше!
– Вот те крест святой…
…Стращал, конечно, Семиусов. Его дребезжащий подьяческий голосок вплетался в тишину ночи, мешался с потрескиванием сучьев в костре, на котором слабо шипел остывающим кипятком походный котел в хлопьях сажи.
Рычков дремал в сторонке, завернувшись плотнее в плащ. Устаток не забирал. Лицо горело, и зудело в самых причудливых местах тело, куда, казалось, никак не могла забраться мошка. Изгрызенное ухо развесилось оладьей и, мнилось, долго колыхалось еще, стоило повернуть голову. Сыто грело нутро давешней ушицей, которая и опротивела всем донельзя, но хрупкое белое мясо поленных щук умяли подчистую, швыркая юшкой, куда Шило загодя набросал каких-то душистых травок…
Время от времени Васька разлеплял оплывшие веки, всматриваясь в темноту, перечеркнутую редкими сосновыми стволами; сонно следил, как срывались с языков пламени быстрые искры и уносились прочь; пересчитывал ломкие черные силуэты, сдвинувшиеся ближе к огню, едва признавая сильно искаженные багряными отсветами лица, что больше походили на чертовы хари на адовой кухне. Там и сям поодаль наросли кочки: то охотнички спали, укрывшись кто чем, а кто и так, прямо на толстом ковре из палой хвои, через который земля тянула из человека тепло не в пример менее.
«Яг» продувался насквозь, протягивался ветром, что раскачивал невидимые вышние кроны, изредка посыпая бивак рыжей хвоей; уносил вниз по склону и гнус, и запахи болота от сырой одежды, и кислую вонь давно немытых тел, сопение и храп наломавшихся за день служивых. Изредка из темноты доносился плеск воды от близкого ручья: не то водяной там хороводил с мавками, не то замшелый налим хватал зазевавшегося мыша…
– Нету там раздвоенной сосны, – донеслось до Рычкова.
Где это «там», было понятно. И хоть про лапоть Васька никому не стал говорить, но думки всякого вертелись вкруг уродливой заболоченной рощи, сказочных стволов и диковинных образин.
– Вот, я про то и сказываю, – отозвался Семиусов. – Нет препона…
Ближайшая к Рычкову «кочка» заворочалась, разрослась, и в рыжие блики юркого света посунулась неровно остриженная голова капрала Крюкова.
– А вот завтрева самые говорливые пойдут дозором до полудня, – сказала голова злым шепотом. – Потому как, чаю, силенок у вас не убавилось. Кто там бдит?! Лебядко? Корытин? А ну, разбирай фузеи! Багинеты примкнуть, на часы – марш! Ваш черед…
Постов Васька выставил три: ниже по склону, противу окаянной рощи; на закат, в глубину чащобы; и к северу, вдоль ручья, в сторону, куда путь им далее лежит. И раз уж Крюков третьего охотника не вызвал, стало быть – сам пойдет. То и вышло. Пока солдаты угрюмо шевелили справой, бряцая железами, капрал тоже сбирался, быстро, тихо и привычно оправляя снаряжение…
Угрюмая возня не укрыла от Васькиного уха сухой щелчок.
Мнилось, он даже слышал, как с шипением сгорает порох на полке, а уже стоял на ногах с пистолем в шуйце, стряхивая ножны со шпаги. Тут и грянул выстрел. Огненная вспышка мелькнула за деревьями на закате.
– Стерегись, браты!
У костра замерли, присели. Вскочил Семиусов и тут же шлепнулся тощим гузном. Темные комья окрест задвигались. Вскакивали солдаты и казаки из тяжелого обморочного сна.
Бах! Второй выстрел.
И следом дикий вопль, как кричит в смертном ужасе человек. В ужасе и бессилии.
Замерли все. Оцепенели. Треснули в костре угли. Ветер донес дымный запах сожженного пороха. Крик не повторялся. Из чащи более не доносилось ни звука. Не ломались сучья. Не шелестели хвоя и редкий подлесок. Не слыхать скорой поступи нападавших.
– Капрал! – гаркнул Рычков. – В каре! Фас – на север!..
Из темноты наскочил дозорный со стороны заболоченной рощи. Глаза навыкате, жиденькие волосенки свалялись, мокрый рот распялен, алеет пятном на совершенно белом лице. Чуть не вдарили в душу, не разбирая…
– Не бей меня, браты! Свой…
В круг неверного света посунулся Шило. Оскаленные зубы блестели, он на ходу впихивал за пояс пистоль…
– Становись, теля! – подгонял Крюков. – Живее, ну! Враз наскочут… Багинеты примкнуть!
Разобрались, стали, тиская ложа и рукояти. Замерли, запирая дыхание, вслушиваясь и таращась в темноту. Багряные затихающие блики скакали по ближним стволам, словно рыжие белки. А за ними, из темноты, казалось, глядели тяжело и злобно. И вот оне, вкруг затухающего костра, бери – не хочу. А над головами, уцепившись в колючих высоких кронах, застрял последний крик и… ничего.
Ни ломкого треска, ни шороха, ни стона…
Как и «не бысть ничтоже»…
– В кого палил, десятник?! – оборвал паутинную тишину Рычков.
Шило перебрался ближе.
– Не разобрал толком, господин асессор, – сказал казак. – Далече, да и то, как угадал – не весть. Я ведь за Стручка в полной надеже пребывал. Как за себя. Он такой, охулки на руку не положит. А тут словно черт какой меня за чекмень ухватил. Я-то и глянул…
Он взялся снаряжать пистоль, споро орудуя коротким шомполом.
– Ну?!
– Вот те и ну! Сказываю же: не разобрал. Только вдруг помнилось, что в аккурат возле Стручка темнота меж стволов зашевелилась. Гуще сделалась, непроглядней, будто подьячий чернил туда своих пролил. Я и вдарил… Крикнул сполох, и Стручок пальнул, а вот заряда огненного я не видал, как закрыло вспышку чем-нито… И заголосил брате…