– Погоди, Иван. – Архип задержал Гиревого на площадке. – Установи там заряд, чтобы оборвать площадку. Запал… – Капитан обернулся к пятну света, кажется, сила и оттенок его за маскировочной сетью ничуть не изменились. – На три минуты… На отходе – зажжем…
Он проверил свое оружие, передернул плечами.
– Начали.
Пошли быстро, слаженно…
Первый уровень ниже – изогнутый ход на одну сторону, с пузырем глухой пещерки. Железные полки. Склад: консервы, галеты, разорванные упаковки, россыпь крупы на полу. Продукты, которые больше никому не понадобятся…
Ниже.
Разбитые лампы, пятна, каменное крошево под подошвами, окатыши гильз – их гильз – и измятые, расплющенные комочки пуль. Лучи фонарей нервно скользят по неровным стенам, пучки кабелей в тяжелой свинцовой оболочке, освещения нет. Гулкое помещение, ящики, тени жмутся в углы, каждый излом кажется норой – проходом куда-то еще. Где-то близко, за стенами шумит море. Лонгинов сбил замки и теперь деловито пихал за ремень длинные рукоятки немецких противопехотных гранат. Горстин вышел на площадку.
– Гиревой! – Он показал за спину. – На пять минут…
Шаман с Рябовым уже на пролет ниже. Черт! Горстин открыл рот, одернуть, остановить.
Разведчик поднял руку: внимание!
Цепочка бойцов замерла, растянувшись на пролетах.
Горстин посмотрел под ноги, сквозь мелкую решетку площадки. Там темно, к ногам беспрепятственно поднимаются осторожные шорохи, скрежет, металлические позвякивания. Секунды тянутся, как резиновые. Звуки не приближаются, но и не стихают. Горстин двинулся к ступеням, ступая на носок и разворачиваясь спиной к стене, расширяя обзор. Лонгинов появился в проходе. Он свинтил крышку с рукоятки гранаты и потихоньку вытягивал запальную нить. Архип предостерегающе поднял руку…
Шаман резко присел, потянув за собой Рябова.
Из темноты ударила автоматная очередь, задергались вспышки, пули, выщелкивая каменную крошку над головой Шамана, нашли грудь разведчика и отбросили Рябова к стене. Рваные прорехи быстро набухали кровью… Шаман открыл огонь. Горстин в два прыжка преодолел пролет, разворачиваясь, и надавил спусковой крючок, автомат в руках задергался. Лестница над головой загудела, Гиревой выскочил на площадку выше, обогнав снайпера, прямо напротив входа и дал короткую очередь вниз, в темноту.
– Шаман, к стене! – закричал Горстин.
«Гауптман» скатился по ступеням в кувырке и вжался в угол…
– Гиревой, ставь заряд, там гранаты! Лонгинов, прикрой!
Напарник выскочил на лестничный пролет, открывая огонь. Архип сместился по площадке к Рябову, перезаряжая: «Дурак! Ну с чего ты решил, что Ранке изуродует всех и они не смогут стрелять! Какой же дурак!» Ответных вспышек из темноты больше не было видно, Горстин зажег фонарь. Луч, расталкивая пороховую гарь, дотянулся в глубину прохода и, не найдя поверхности, растворился в темноте.
– Лонгинов, гранату!
Архип, удерживая автомат в одной руке, не переставая подсвечивать проем, дал короткую очередь и перепрыгнул к Шаману, присел: «Только попади хорошенько, родной»…
Мимо пролетело, кувыркаясь, скрылось из виду, упало в глубине, покатилось…
«Три… четыре… пять… шесть… Чертова “колотушка”!»
Взрыв выбил в колодец пыль и каменное крошево. Грохот заложил уши. Архип толкнул Шамана коленом – «Заходим!» – и взвился на ноги, врываясь внутрь, уходя направо и непрерывно стреляя перед собой. Луч фонаря танцевал вместе со вспышками выстрелов, выхватывая из темноты плотный строй мундиров, перекошенных лиц, пустых глаз, лес изломанных рук, листопад петлиц с рунами СС… Шаман вошел следом и стрелял, упав на колено, пока боек не щелкнул вхолостую, а эхо выстрелов не устремилось к каменным сводам вместе с пороховой гарью…
Вал мертвых и изуродованных тел тяжко осел перед разведчиками чудовищной грудой. Спаянной, монолитной. Сросшейся плечами, перекрученными конечностями, изломанными ладонями. Горстин водил лучом фонаря, выхватывая фрагменты кошмарного сна, осколки фантазий психопата…
В тишине раздалось сдавленное хихиканье. Что-то щелкнуло, багровое пятно замерцало на каменном своде. В луч света над гребнем тел всплыло бледное лицо. Оно почти утратило следы человеческого, но Архип узнал этот высокий выпуклый лоб, обвислый пористый нос, очертания скул и надбровных дуг, опущенный уголок рта, готового распуститься злой усмешкой. Отто Ранке и… уже не совсем он.
Исчезли оттопыренные большие уши, вместо них – хрящи, налипшие на голый череп. Под нижней челюстью дрожат складки кожи с бахромчатыми краями, красные, влажные. И глаза. Абсолютно черные, лишенные радужки и зрачков, изредка прикрываемые влажной перепонкой. В темноте за его узкими плечами шевелятся какие-то гигантские черви…
– Плоть податлива, – говорит Ранке, кривя серые губы. – Как и человеческий разум. И все же глубина его безмерна…
Голову Горстина сжимает тисками, как тогда в Краснокаменске, только в сто крат сильнее. Сквозь боль и грохот в ушах он слышит стон Шамана и голос Ранке, что ввинчивает слова прямо в мозг, словно шурупы.
– Ваши хозяева прислали вас в надежде, что мой гений станет служить их жалким устремлениям? – Он снова захихикал. – Власть над миром? Господство над человечеством?.. Нет, уж лучше я застрелюсь из своего Entsetzen aus der Tiefe. Надежнее не бывает: убить себя ужасом из глубины…
Хлестко щелкает затвор СВТ, грохот выстрела раскалывает выпуклый лоб паутиной красных трещин с черный дырой в центре. Боль отпускает Горстина, и он обессиленно роняет фонарь. Темноту рвет оглушительный рев, и в ней что-то гибко и тяжело хлещет по сторонам тяжкими хоботами, змеиными щупальцами…
Кто-то подхватывает Архипа под руку, тянет.
Голос Шамана – сильный, уверенный и невероятно теплый, человеческий – вливает силы в измученное болью тело:
– Командир, быстрее, давай! Кажется, он запустил механизм самоликвидации. Ну же!
У Горстина подкашиваются ноги. Смысл слов едва доходит до него. Перед глазами – лицо жены с довоенной фотографии, только теперь – много лет спустя, которые они проведут вместе, рядом с дочерью… ах, она теперь так выглядит… какие смешные косички…
Его подхватывают сильные руки, волокут. Гремит металл под подошвами. Что-то тяжело скрипит и раскалывается в стороне. Шумит вода…
– Быстрее!
Его качает и плавно уносит в сторону, потом в другую, будто на гигантских качелях, так, что захватывает дух, и чистый, прохладный воздух бьет в лицо упругими струями, а детский, щенячий восторг наполняет тело ослепительно сияющим счастьем…
г. Полярный, разведотдел штаба СФ,
30 апреля 1945 г., 12:45
– Прошу разрешения!
Оперативный дежурный узла связи приоткрыл дверь в кабинет начальника разведотдела штаба Северного Флота…
– Входи, что у тебя?
Дежурный закрыл за собой дверь. Покосился на тощую фигуру у окна: голый череп, морщинистые складки на шее, френч без погон.
– Докладывай, – кивнул начальник, прикрывая глаза: «Можно, давай!»
– Радио от Кедрина… Сняли группу, товарищ капитан первого ранга!
– Да читай же ты, черт морской!
– «Сорок пятого уничтожил. Сломал пять карандашей. Иду домой. Одиссей»…
– Понятно. – Каперанг покосился на человека во френче. – Что еще?
– Данные авиаразведки. Сейчас фотографии делают…
– Ну?!
– Пилот докладывает, в районе Нордхейм-Лааме береговая линия изменилась…
Декабрь 2021 г.
До последней крошки
Сегодня приведут.
Печенкой чую, а чуйка у меня козырная. Ритка, правда, смеется. Как бы ты, говорит, здесь оказался, коли так, но у Ритки ноги от ушей и квашеная капуста вместо мозгов. И всегда была. Не понимает, что даже у самых-самых случаются плохие дни. Баринов вот вообще мент, и ничего – с нами. Подловила его Горыновна. На улыбочки свои с масляными глазками, задок вертлявый, хоть он ее и вычислил и на квартиру пришел вооруженный. Только все равно дурак! Никому ничего не сказал, записки не оставил. Думал повышение получить, очередное звание. В краевое управление перевестись…
Перевелся. Выше некуда. И теперь только мычит да глаза таращит. Слова не добьешься, пока стекло где-нибудь не запотеет. Умник…
Сам я, конечно, тоже сглупил, но я что – деревня глухая, шабашник, перекати-поле. Последний застройщик меня так кинул, что еще и без документов остался. Стал бы я иначе с Косоротым пить да домой к нему идти?
Он на стройке особняком держался. Не от мира сего, вроде с придурью. Нос набок, глазки маленькие с воспаленными веками, шевелюра пегая, взлохмаченная. Скулы вечно красные, и кожа на них тонкая, шелушилась, как лишай. Рот бесцветный, тонкогубый, наискось. Так и прилипло: Косоротый. Пробовали его подначивать, не без этого, но охотники быстро перевелись. Взгляд у него нехороший: мутный, бессмысленный. Смотрит он на шутника как на пустое место, и рот еще больше вкривь ползет, словно знает юродивый, на каком карнизе половинка кирпича неаккуратно лежит: тронь чутка – и привет, аккурат в темечко.
Я это дело сразу приметил – говорю же: чуйка, – но значения не придал: мало ли кого как перекашивает. Детей мне с ними не крестить. Думаю, через это дело и попал…
Горыновна другая – это я ее так называю, потому как три головы у нее, три лица. В миру зовут ее Светланой. Невысокая миловидная женщина лет сорока пяти. Худощавая, стройная, грудки задорно торчат под домашней маечкой, попой вертит не хуже манекенщицы в телевизоре. Лицо улыбчивое, круглое, светится… А работа серьезная: фельдшер в местной академии МВД. Что такую бабенку с Косоротым связывает, я никак не мог уразуметь. Как пришли – так и находился я в состоянии пьяненького робкого изумления, все пуговку хотелось на несуществующем воротничке застегнуть и ноги в дырявых носках подальше под табурет затолкать… А она такая вся пошучивает, от плиты к столу шагнет – бедром заденет; рюмку наливает – наклонится так, что в вырез все видно. Мне б бежать без оглядки, но куда там…