– Зажигать, что ль? – нетерпеливо спросили из темени.
– Пали. – Васька чуть напряг голос. – Всем – гляди от света…
Он тут же повернулся всем телом вправо, поймав острием клинка блик первой искры огнива. Услышал кто команду – нет? Щелк, щелк, щелк… Оборвалось, притихло, потом потянуло слабенько и негромко, как тянет в щель походного полога пронырливый ветер, затрепетало, и темнота вдруг отпрыгнула от лица, отскочила, уворачиваясь от дрожащих вспышек и боязливо скрываясь за ближайшим деревом. Шпага в руке едва качнулась, палец на курке пистолета дрогнул, маслянистый блик сорвался с вороненого ствола. Рычков был готов к нападению и был готов сей секунд развернуться на каблуках в любую сторону: выстрел, выпад, ан гард…
Перед ним – ни шевеления. За спиной – ни звука, кроме треска разгорающегося пламени. Ток воздуха все так же бил в лицо и относил вверх по склону, к биваку сажу и копоть вместе с запахом.
Рычков обернулся.
Лычков стоял на коленях в двух саженях от него, высоко подняв руку с факелом над головой. Портнов отстал и спустился ниже, за спину казака: в неверном свете ярко белело лицо и блестели влагой выпученные глаза. Фузею он держал далеко впереди на вытянутых руках, словно только что воткнул багинет в соломенное чучело. Выше солдатика, на самой границе неверного света и непроницаемой тени замер Федька Весло с обнаженной саблей. Пистоль он держал стволом вверх. Далее всех в цепи зашел Шило, оказавшись и выше над остальными…
Пистолет дозорного со спущенным замком лежал в двух локтях от Лычкова. Ни следов борьбы, крови, самого Стручка – ничего: ни вспаханного ковра хвои, оброненной справы, трубки. Затрещал и вспыхнул второй факел в руках у десятника. Он вертел головой вкруг себя, сторожко продвигаясь вниз по склону, приближаясь.
– Не, – сказал он, оглядываясь за спину. – Не там Стручок дозоровал… Там я не углядел бы ничего…
Он пригнулся, водя факелом по-над рыжим покровом у ног, залитым красно-черными тенями, то ныряя за стволы, то показываясь на открытом месте… Весло пошел к Лычкову, мягко ступая, уперев взор под ноги и тако же вертя головой. Васька, высматривая следы, сделал несколько шагов на перехват десятника, но у границы света остановился, уколов вставленной шпагой густеющую тьму…
– Здесь!
Шило опустился на колено, что-то ощупывая на земле, у соснового ствола. Огненные капли срывались вниз и дымились струйками, угасая в толще хвойного ковра…
– Браты, – позвал десятник. – Заходи снизу на меня…
Лычков подхватил оброненный пистоль. Васька поманил казака, указуя рукой вперед себя, на запад. Подождал остальных. Авдейка дышал шумно, дергая локтями на каждом шаге, отчего фузея ходила в руках ходуном. Весло опасливо косился на заполошного солдатика… Шило разогнулся у дерева и ощупывал ствол, что-то там ковыряя пальцами…
Они не прошли и пяти шагов в прыгающих отсветах, когда Лычков остановился, плечи его напряглись. И смотрел он себе под ноги. Васька догнал казака в два приема, выглянул из-за плеча…
Пал здесь был взрыт, отвалились пласты дерна кругом, обнажив яму в три локтя с россыпью земляных дыр поменьше, словно кто-то яростно бил пикой сырую землю: беспорядочно и зло… Лычков опустил факел. В яме пугливо закопошились чернявые жучки, прячась под комочками суглинка, да влажно сверкнувший кольцами червь втянул жирное тело в норку. В иной раз Рычков сказал бы, что тут рванул брандскугель, но земля не обожжена копотью, и порохового запаха нет… Яма не старая. Васька сунул шпагу под мышку, стянул перчатку и ощупал края: сыро…
– Гляди, господин асессор. – Лычков обошел яму, переступая меж мелких дыр, и поднял факел выше.
Цепь углублений рассыпалась на сажень и вытянулась в сторону Шила, который переместился ниже по склону и тоже глядел в землю, сбив свой тумак на затылок. Потный чуб блестел и прилип ко лбу.
– И туда глянь. – Лычков развернулся на пятке чуть в сторону и опустил факел к рыжему ковру.
Похожая цепочка ям-следов взрыхлила хвою в двух саженях от ямы и утекала в темень.
– Это чего такое, а?
Авдейку трясло, дергалась щетинистая бороденка, а зенки, мнилось, выкатятся из глазниц и побегут в темень волшебными клубочками.
– А ну, нишкни! – Рычков приподнялся, переступил яму, приближаясь ко второму следу. Так и есть – точно такие дыры. И посредине следа короткие росчерки перепаханного пала: где на вершок, где на локоть, извивами и рваными засечками. Васька сунул острие шпаги в дыру размером с ладонь и замер, почуяв упор. Ухватил пальцами у земли, потянул. На полторы пяди с кувырком, не глыбко. На острие налипло земли…
Он почуял рядом движение, обернулся. Шило, неслышно ступая, подошел близко, вплотную и тоже смотрел теперь в развороченные пласты дернины, ощетинившейся рыжими иголками. Его факел ронял шипящие горючие капли прямо в яму. Казак держал обнаженную саблю в другой руке. Не свою…
Рычков разогнулся, брезгливо отер лезвие о рукав.
– Что там, десятник?
Шило поднял голову, взгляд его был затуманен, борода билась на сторону… Он смотрел в темень, вслед убегающей меж сосен россыпи дыр и молчал. Блестящая капля пота катилась по щеке. Трещало пламя.
– Очнись, казак!
Шило вздрогнул…
– Стоял Стручок там. – Он поднял факел и ткнул им за спину. – У той сосны. Истоптал на аршин, инда иногда приваливался спиной к стволу. Там, в коре овчинные пряди застряли, но не похоже, чтобы спал… Кого-то заметил поодаль и пальнул. Наскочили на него после, сразу же – но он саблей еще успел…
Десятник приподнял оружие, перехватывая пальцами за гарду.
– Его…
– Кровь? – Васька коснулся рукояти, потом принял клинок, осматривая лезвие – чистое, без зазубрин, только смазанный грязноватый след-полоса у плавного изгиба, в самой середке…
– Нет там ничего, – обронил Шило.
Портнов мелко закрестился, суетно бросая щепоть. Весло удержал его за плечо…
– Ничего?
– Дыры токмо такие же кругом набиты, переворошено все… Мыслю – схватили его тут же. Пистоль выбили или сам отбросил: перезаряжать некогда было. Саблю обронил, когда уже поволокли…
– Кто?!
Шило покачал головой.
– Не знаю…
Он сунул руку за пазуху и протянул асессору на раскрытой ладони… ощеп древесной коры.
– Вот, – сказал, – с клинка снял, застряло…
Рычков недоуменно повертел прочный морщинистый кусок щепы… Нашел узкую трещину, приладил к клинку. Вошло ровно и плотно, уселось…
– Не сосна это, – пробурчал десятник. – Да и затесей никаких на ближних стволах нет…
Ветер шевельнул над головами кроны, посыпал иголками. Чадящее пламя затрепетало и унялось тускнеющим светом, бессильным разогнать темень сколько-нибудь дальше нескольких саженей, только рвало клочьями, которые тут же прирастали к плотной завесе, как отрубленные головы Чуда-юда… И мнилось, что стоят за ней сплошной стеной, угрюмой и злобной. Стоят и глядят на крохотные слабые огоньки жадными глазами, и влажные багровые блики мельтешат в оскаленных пастях; дрожат в нетерпении члены и истомились лютым ожиданием: ухватить, разорвать, искромсать…
– Возвращаемся, – скомандовал Васька.
Вздрогнули, шевельнулись. Портнов судорожно набрал в хилую грудь воздуху. Шило вскинулся.
– Э, да ты погоди, господин! – Он насупил брови. – Как это – «вертаемся». Брат у меня там… Мы с ним знашь сколь всего… Живой он, крови нет… По следу пойдем, настигнем!..
– А в засаду угодим?! А, казак?! – Васька вытянулся и приступил к десятнику, напирая. – Может статься, на то и расчет: разделить в ночи, заманить, смять погоню вдруг, а после и остатних добить…
– Бог не выдаст…
– А выдаст?! – зло зашипел Васька, скалясь в самое лицо десятника. – Возьмет да и выдаст! А?! Много ты Бога в сечах видал?!! Я вот – ни разу!
– Да ты… – уперся было казак, брызжа слюной…
…На холме грянуло. Разорвало тишину и темень с треском, огнем и дымом.
– Руби! – заметалось меж стволов. Покатилось по хвое…
– За мной! – заорал Рычков, кидаясь наверх.
И уже бежали, теряя дыхание и напрягая жилы. И еще трещало впереди и хлопало вразнобой. И лязгало, и скрипело, и рвалось гранатами в стороне от мерцающей искряным багрянцем темноты над гаснущим бивачным костром.
А потом разноголосый вой и крик ударил в груди тугой волной. Сбил с шага, застрял раскаленными иглами в ушах. И хлестал, хлестал наотмашь ледяными плетьми. И уже не слышал Рычков, бегут ли за ним, спотыкаясь и оскальзываясь, припадая на колено и вскакивая наново; разевая перекошенные рты – в молитвах ли, в богохульстве? – в бессмысленном и беззвучном вопле, прогоняя страх и немочь.
Им оставалось – чуть. Уже видно как на ладони бивак и костер; разворошенные торока и истаявший бурелом запасного хвороста, истоптанные проплешины. Васька бросил налитый дурной кровью взгляд за спину: бегут! Бегут родимые. И Портнов, потерявший треуголку, маячит сразу за Лычковым, и блестит слюной распяленный красный рот…
Впереди вдруг смолкло все разом. Только эхом летели в вышних кронах стон и хруст, шелест и топот, глухие удары, плеск и тонкий птичий крик, каким кричит чайка над Невской губой. Летели, пока не истаяли в гулкую тишину. Мертвую. В которой не слыхать было более ничего: только собственное сиплое дыхание…
Выскочили на поляну, затянутую невидимой слоистой пороховой дымкой, которую ветерок трепал в клочья, унося гарь в темноту…
Не с кем сойтись на шпагу. Не в кого палить. Ни нападавших, ни стоящих в обороне.
Истоптано все, изрыто. Фузеи брошены, иные с изломанными в острую щепу ложами, багинеты загнуты. Патронницы с порванными ремнями, натруски, опорожнившиеся черными зернами дымного пороха, россыпь бумажных патронов, сбитые треуголки грибными шляпками раскатились по хвое; сломанные сабли, пистоль с развороченным, как у тромблона, стволом…
И десятки, сотни набитых в земле дыр, борозд разной глубины и протяженности…
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
Придушенный детский голос, хныкающий шепот задыхающейся быстрой скороговоркой побежал к ним по-над землей, низами откуда-то спереди, из-за ближних стволов…