ле воспользовался щедростью китайского картографа, как тот и желал, для себя он славы не искал. Ваш орден выполнил его желание, поэтому я не вижу необходимости предавать гласности вашу карту, тем более что возвращение вашей карты в Португалию — даже если она и впредь будет храниться в тайнике — не противоречит закону, по которому артефакты следует оставлять в стране, где они найдены. Но вот насчет китайской карты у меня совершенно другие соображения. — Она помолчала, прежде чем продолжить. Ей хотелось, чтобы он полностью осознал преимущества такого разрешения конфликта. — Не забудьте, виконт. Мое предложение позволит сохранить тайну вашей карты, как и ту роль, которую она сыграла в португальских походах. То есть сделать то, что вы и орден Христа делаете уже много веков.
Виконт достал из внутреннего кармашка пиджака ключ, положил чемоданчик на стол и вставил ключ в замок. Крышка с шумом открылась, Мара даже подпрыгнула.
Виконт Томар опустил руку в чемоданчик, и Мара забеспокоилась, не зная, что он оттуда извлечет. Но когда он вынул руку, то держал в ней свиток. Виконт Томар передал Маре китайскую карту. Обмен состоялся.
55
Зима и весна 1425 года
Пекин и Сиань, Китай
В одежде монаха Чжи может спокойно перемещаться по улочкам Императорского города и даже заходить в Запретный город — часовые его не останавливают. Как только он минует Восточные ворота, сразу слышит низкое песнопение монахов. Он идет на голоса.
На площади, где находится выгоревший остов «Павильона сохранения гармонии», его поджидает толпа монахов. Чжи присоединяется к последнему ряду сидящих монахов, втискивается для тепла в самую середину. Он опускается на землю, скрестив ноги, как все молящиеся монахи, и начинает произносить слова чуждой ему мантры.
На рассвете служба в честь покойного императора Юнлэ заканчивается. Монахи поднимаются и выстраиваются гуськом. Процессия петляет по Запретному городу и в конце концов выходит через Западные ворота. Впереди шествия звенят кимвалы, монахи начинают длинный путь на север, к месту захоронения императора Юнлэ.
Евнухам запрещено покидать имперскую службу без особого, редко выдаваемого разрешения. Монахи делают Чжи невидимым для зорких мандаринов, когда он совершает побег из Запретного города, чтобы исполнить приказ адмирала Чжэна.
Чжи проводит несколько дней у подножия заснеженных гор. Монахи маршируют вверх и вниз по обледенелому Духовному пути — дороге, ведущей к могиле покойного императора. Чжи восхищается каменными животными, выстроившимися вдоль маршрута; в свое время император Юнлэ заказал скульптурные изображения редких созданий, чтобы те, как часовые, охраняли место его упокоения.
Чжи все время проводит в компании монахов: ест, спит, медитирует и молится. Он опасается, как бы не выдать себя своим незнанием монашеских обрядов. Но монахи терпимы к чужакам; странствующий образ жизни предполагает появление в их рядах новых лиц со своими обычаями.
Похоронные церемонии подходят к концу. Монахи планируют совершить паломничество на юго-запад от Сианя, известной столицы тринадцати предыдущих династий и восточного выхода к великим торговым маршрутам. Чжи присоединяется к ним, втайне прося у Аллаха, чтобы мандарины и дальше не нашли его. Он ступает на тропу, ведущую к земле Марко Поло.
Путешествие в Сиань длится так долго, что Чжи теряет счет дням. Монахи передвигаются на лошадях, в повозках, на верблюдах, если встречается гостеприимный караван, и пешком, когда не встречается. Через какое-то время Чжи видит, как из предрассветного утреннего тумана поднимаются знаменитые стены Сианя, украшенные пагодами.
Монахи огибают на своем пути группы привязанных к городским стенам верблюдов и цветастые купеческие шатры. Они входят в знаменитый город через огромные ворота. Монахи, знакомые с Сианем по предыдущим паломничествам, ведут остальных по улицам, заполненным пестрыми толпами, какие Чжи видел только во время морского похода. Сквозь городской шум, который кажется Чжи оглушительным после стольких дней в компании тихих монахов, он слышит крик муэдзина.
Призыв к молитве остается с ним и в монастыре. Распевая мантры с монахами, Чжи терзается чувством предательства. По отношению к монахам, которые проявляют к нему такую доброту, по отношению к давно забытой мусульманской вере, по отношению к собственной семье, зависящей от его жалованья евнуха. Он напоминает себе, что, исполняя клятву адмиралу Чжэну, он выказывает почтение своей вере и семье и что он может сделать это только в монашеском наряде.
У основания монастыря разбит рынок. Странствующие монахи располагаются среди купцов, торгующих тканями, пряностями, керамикой. Святые люди устанавливают лотки, с которых предлагают снадобья, амулеты, гадания. Монахи из компании Чжи навещают свою братию на рынке.
Монахи обходят по очереди все буддийские лотки, и Чжи внимательно вслушивается в болтовню торговцев. Его усилия не напрасны — удается подслушать разговор об одном торговце из страны Марко Поло. Два арабских купца судачат о редком госте из неизвестных северных земель, который скупает пряности в огромных количествах.
Как-то раз поздним вечером, когда другие монахи засыпают, Чжи меняет свою рясу на одежду слуги. Ему неуютно без наряда, который служил ему так хорошо, но он понимает, что монах, посещающий торговца, привлечет к себе слишком много внимания.
Чжи покидает Сиань через те же ворота, которые проходил по прибытии, и попадает в огромный палаточный городок, раскинувшийся на поле вокруг городских стен. Он ищет палатку, не похожую на другие, как об этом говорили купцы, но не находит.
Он бродит так долго, что вскоре все палатки начинают ему казаться одинаковыми. В отчаянии Чжи думает, что ходит кругами, но тут из одной большой палатки с охранниками перед входом выходит загорелый купец. Он с довольным видом похлопывает по карманам. Чжи понимает, что наконец-то нашел, что искал.
Двое часовых у входа в палатку спрашивают, какое у него дело. Своим бедным нарядом он не вызывает у них доверия. Но стоило Чжи сказать, что он принес товар из Императорского города, как охранник спешит доложить хозяину. Через секунду он появляется вновь и отводит в сторону тяжелое откидное полотнище, позволяя Чжи войти.
Когда глаза Чжи привыкают к свету от лампы, он различает очертания человека, лежащего на горе подушек в чудной одежде. Через минуту Чжи может уже хорошо его разглядеть. За все свое долгое морское путешествие Чжи ни разу не видел такой бледной кожи и таких ярко-рыжих волос. Он смотрит на незнакомца, раскрыв рот, и тот первым нарушает молчание.
— Никогда прежде не встречал белого человека? — произносит купец на родном для Чжи языке.
Чжи кланяется.
— Примите мои глубочайшие извинения. Я не хотел оскорбить вас.
— Ничего. Я привык, что все на меня пялятся.
Купец выплевывает шелуху от семечек, которые щелкает не переставая.
— Правда, что вы с земли Марко Поло?
— Да. — Купец тянется к миске с семечками и забрасывает еще одну в рот. — Что из этого?
— То, что я принес, должно попасть туда.
— Если мне понравится то, что у тебя есть, я отвезу это к себе на родину. — Он перестает жевать и окидывает Чжи взглядом, после чего интересуется: — Правда, что у тебя есть товар из Императорского города?
— Можно сказать и так.
— Что ты принес?
Чжи развязывает под одеждой котомку, которую не снимал после побега из Запретного города. Он достает шкатулку со своим пао. Руки его дрожат, пока он перебирает спрятанные внутри свитки — карту, копию, рисунок лотоса в память о Шу — и находит нужный.
— Я принес карту.
56
Наши дни
Нью-Йорк
За виконтом захлопнулась дверь. Мара осталась стоять, ее трясло. В руке она держала китайскую карту. Медленно, очень медленно, она опустилась на стул. В зал ворвались Джо и Бен. Мара приняла их поздравления, тщательно оберегая карту, которая могла пострадать от чрезмерного энтузиазма коллег.
— Отличная работа, Мара, — сказал Джо, похлопывая ее по спине, а Бен вторил его комплиментам, пожимая свободную руку.
— Теперь осталось только провернуть дело с Ричардом и китайцами. — Она не смогла скрыть дрожь в голосе.
— Самое трудное позади. Остальное — пара пустяков, — заверил ее Джо.
— Надеюсь.
Ей выпала короткая передышка перед приходом представителя китайского правительства. Они с Джо специально организовали обе встречи с минимальным разрывом — не хотели давать Ричарду возможности вмешаться.
Мара шла по длинному коридору, постукивая каблуками. В дамской комнате, к счастью, никого не оказалось. Подойдя к раковине, она принялась брызгать в лицо холодной водой.
Когда она посмотрелась в зеркало, то едва узнала напряженное бесстрастное лицо. Под внешним самообладанием, однако, скрывалась огромная тревога, но Мара понимала, что должна до конца сыграть свою роль на переговорах. Она вернулась в конференц-зал с напускной уверенностью. Без колебаний взяла карту и велела Джо привести китайского чиновника.
Вошел Ван Тянькай, представитель Министерства торговли Китая, и Сэм, похожий на американский флаг в своем синем костюме в тонкую полоску, белой рубашке и красном галстуке. Мара предполагала, что он будет сопровождать Вана. Как-никак, это он организовал встречу, да и посредничество при передаче карты могло сослужить ему хорошую службу на будущее. Однако она не ожидала, что сердце ее почему-то подскочит, когда она будет представлять Сэма археологу.
Мара взяла себя в руки, пока собравшаяся компания обменивалась короткими поклонами, рукопожатиями и неизменными замечаниями о хорошей погоде не по сезону. Никто не упомянул о причине встречи, хотя время от времени каждый кидал взгляд на свиток в руке Мары. Ей очень хотелось вручить карту Вану, но она понимала, что всему свое время.
В разговоре наступила пауза, послужившая Маре знаком, что пришел момент объявить о возвращении карты и вручить ее китайскому посланнику. Хотя Ван уже знал, с какой целью устроена встреча. Мара глубоко вдохнула и начала: