Слон за роялемМузыкальная юмореска
Однажды в одном обществе,
Где — как это ни странно —
Случайно находился слон.
Шла речь о музыке.
Говорили о Чайковском,
О Шопене,
О Вагнере
И о великих виртуозах.
«А вы играете?» — спросили слона.
«Немного», — ответил он.
«Сыграйте, пожалуйста! Сыграйте, пожалуйста!» —
Раздалось со всех сторон.
Слон сел за рояль…
Но едва он взял несколько аккордов,
По его серым щекам
Из его маленьких глаз
Потекли две жемчужных слезинки…
«О чем вы плачете?» — спросили слона.
«Как же мне не плакать? — отвечал слон, —
Когда, быть может, я играю
На костях моей бедной матери!..»
Ефим ЗОЗУЛЯ
Лакей
Утро. Кафе только, что открылось.
Только что прикрепили к палкам газеты. Посетителей почти нет. Лакей, о котором я хочу написать, угрюм, морщинист и сед.
На затылке у него торчит кончик галстука. Почему-то этот кончик галстука часто торчит на шеях неудачников. как маленький черный флаг на траурном судне.
Он читал газету стоя. Что-то сильно заинтересовало его в военных сообщениях. Лицо почти влипло в газету. Рот раскрылся. Салфетка выпала из-под мышки на столик.
Вдруг к этому столику подошли два посетителя. Они о чем-то горячо беседовали.
Один из них, нелепый, грубый, весь какой-то косой и толстый, разговаривая, машинально забрал у лакея газету.
Лакей, увлеченный чтением, оторопел. У него забрали газету на самом интересном месте чтения. Он инстинктивно подался вперед и простер руку…
Но опомнился, встряхнулся, кашлянул, отошел на шаг, вскинул на разгиб руки салфетку и, не зная, что еще сделать, низко поклонился…
Что-то такое
Я зарабатываю немало, но почему-то часто выходит так, что денег нет. И в этот вечер, когда я был полон беспричинной радости, у меня было всего пятьдесят копеек. Хотелось есть. Мучительно. Но есть можно было только в кафе. Все остальное было закрыто. А на сумму в пятьдесят копеек в этом кафе можно было получить только порцию жареного судака.
Кафе было переполнено. С трудом я нашел за одним из столиков свободный краешек. Уселся. Решительно заказал порцию жареного судака и стал ждать. Минут через пятнадцать лакей принес требуемое.
Я так проголодался, что почти с дрожью схватил вилку.
Но тут произошло следующее.
Мимо столика, юля бедрами и кокетливо двигая локтями, пронеслась на высоких каблуках, шурша юбками, проститутка.
Кто-то окликнул ее, она резко — как раз около моего столика — повернулась и так несчастливо толкнула боком стол, что мой жареный судак, взвившись вместе с тарелкой на дыбы, полетел и плюхнулся об измызганный темный пол.
Все это произошло так быстро, что я сначала ничего не понял и продолжал сидеть с вилкой, глупо зажатой в руках.
Девушка смутилась. Отскочила, прижала почему-то руки к груди, посмотрела на меня, потом на бедный жареный судак и хотела что-то сказать, но не могла.
Тубы ее застыли печальной и смешной трубочкой, и в глазах было что-то такое — смущенное, милое, человеческое. что я поспешил сказать:
— Ничего, ничего, пожалуйста, не беспокойтесь!
Конечно, не происходи это в кафе, не беспокоился бы и я: я просто поднял бы рыбу и съел бы ее.
Но, к сожалению, это происходило именно в кафе.
Вокруг улыбались, кто-то за отдельным столиком, полупьяный, глупо заржал, и мысль об использовании несчастного жареного судака пришлось оставить.
Я ушел голодный. Есть в этот вечер уже не пришлось. Но, право, я не сердился. Не сердился не потому, что я добр, или великодушен, или деликатен.
Нет. В лице смущенной проститутки, в этих вытянутых смущенных губах было что-то такое необычное, до того не похожее на ее обычные ужимки, улыбки и гримасы. и это что-то было такое милое и хорошее, что я охотно позволил бы ей над любым моим блюдом произвести разрушительную операцию, подобную той, какую претерпел жареный судак, лишь бы опять увидеть на ее лице тогдашнее выражение…
Мне кажется, что за два раза это выражение не успело бы еще стать профессиональным…
В таком плохом кинематографе
Странное зрелище: в таком плохом кинематографе — такой известный скрипач! Неужели он играет здесь?
— Не может быть!
— Ну. конечно, он не играет. Он сидит в маленьком фойе.
— Все-таки непонятно: что ему здесь делать?
— Да. Непонятно. Мы зашли только потому, что живем близко, и потому, что дождь. А он?
— Может быть, и он живет близко?
— Не знаю. Но он ведь не смотрит картины. Он сидит в фойе. И как давно! Ты заметила, когда мы пришли — он сидел. И теперь, когда мы просмотрели программу, он тоже сидит.
— Странно. Его лицо беспокойно. Он как будто томится.
— Хочешь, подождем, посмотрим. Интересно. Сеанс ведь окончен.
— Хорошо. Подождем.
Садимся. Из зала выходит публика.
— А как он хорошо играет! Помнишь, на последнем концерте?
— Да. Великолепный скрипач! У него уже большое имя.
— Очень большое. И как он еще молод! Но что он делает все-таки в этом кинематографе?
— Какая ты любопытная! Подожди.
Публика вышла. Фойе опустело. Неловко было сидеть. Мы встали и медленно направились к выходу.
И видели.
К известному скрипачу подошла девушка-билетерша. Она улыбнулась, сняла передник, завернула в газету…
— Смотри, смотри! Он помогает ей.
— Смотри, как он оживился! Он смеется. Какой он милый!
— А она! И она милая. Она надела пальто. Смотри, она совсем не похожа на бедную билетершу.
— А он не похож на известного скрипача.
— Они похожи на влюбленных…
— Ах, так вот отчего известный скрипач так долго сидел в фойе такого плохого кинематографа…
— А знаешь, она милая, эта девушка!
Мы выходим и, несмотря на холод и мрак, молча улыбаемся и не чувствуем ни холода, ни мрака. На душе тепло. Как хороша жизнь!
Поучительная история об авторе авантюрных романов
У него была жена, маленькая, бледная, с острым, хищным носиком. Прежде чем писать роман, он говорил ей тему, и она одобряла.
Начал он литературную деятельность с небольшого романа на такую тему: у одной женщины был муж, которого она не любила, но притворялась любящей. Желая избавиться от него, она всеми силами помогала ему вести дела, и, когда он разбогател, она отравила его, переехала в другой город и, обеспеченная, зажила в полное удовольствие. Подозревать ее в убийстве никто не мог, потому что она никогда не ссорилась с мужем и была примерной женой.
— Недурно, а? — говорил писатель, самодовольно посмеиваясь. — Ловко скроено?
— Очень хорошо, — одобрила она.
Роман имел успех.
Следующее произведение писатель написал на такой сюжет: один бедняк, весьма не любимый женой, выиграл двести тысяч. Пока он лавировал, жена задумала адский план. В день получения денег она сбросила его с балкона, с пятиэтажной высоты. Счастливец разбился насмерть. И кому могло прийти в голову, что его убила жена?
А она, погоревав сколько полагалось, переехала с деньгами в другой город и зажила в полное удовольствие.
— Что, недурно задумано, хе-хе? — посмеивался писатель, рассказывая тему жене.
— Очень хорошо, — одобрила жена.
Роман имел успех.
Следующая вещь была крупная, тоже роман.
Тема была такая: молодую девушку выдали замуж за нелюбимого человека. Она томилась и была несчастна, но тем не менее всякие ухаживания многочисленных поклонников отвергала.
Муж был видным общественным деятелем, и карьера его росла не по дням, а по часам. Все завидовали его успеху и счастливой семейной жизни.
Когда же он был назначен министром, с ним случилось несчастье: он внезапно скончался. Кому бы пришло в голову, что его убила жена, безупречная во всех отношениях?
Между тем жена, получая министерскую пенсию, переехала в другой город и зажила, без постылого мужа, в полное удовольствие…
— Ловко сделано, хе-хе! — смеялся писатель, развивая перед женой план романа.
— Очень хорошо, — одобрила жена.
Прошло несколько лет.
Писатель имел успех, а его авантюрные романы ходко шли на книжном рынке.
Наконец нашелся издатель, который купил все его сочинения за крупный гонорар.
Как раз в день получения денег с ним случилось несчастье: он насмерть угорел в собственной квартире. Жена его, как писали газеты, к счастью, отсутствовала и осталась в живых.
Как она теперь живет — неизвестно, но после смерти мужа она жить переехала в другой город.
Репортер и пророчица
В столицу приехала девушка лет восемнадцати, с голубыми, умными, истерическими глазами. Остановилась в средней гостинице, отправилась в бульварный еженедельник и заявила, скрестив тонкие белые пальцы на юной нежной груди:
— Война окончится в ноябре. Я — пророчица. Я чувствую это.
— Почему? — неопределенно и рассеянно спросил редактор, подумавший, что нужно будет сейчас же позвать фотографа, снять ее и устроить «сенсацию».
— Я чувствую, — закрыв глаза, повторила девушка.
— Как же вы это чувствуете? — глупо спросил редактор.
— Я — пророчица. Это у меня еще в гимназии было. Я всегда всем предсказывала. Не знаю, почему это со мною, только когда я предсказываю — сердце болит.
— Так.
Из других комнат вышли сотрудники. Окружили девушку. Задавали вопросы. Разглядывали. Когда она ушла, посыпались мнения:
— Авантюристка.
— Юродивая.
— Больная.
— Хитрая бестия! Карьеру сделает.
— Умница.
Через неделю журнал вышел с портретом девушки, автографом, биографией и предсказанием, что война окончится в ноябре.
Адрес гостиницы был указан, и к пророчице посыпались письма.
Спрашивали в письмах жены, изменяют ли их мужья, и прилагали снимки мужей. Спрашивали матери, останутся ли в живых сыновья, ушедшие на войну. Спрашивал упорно в трех письмах неизвестный человек, где находится бумажник и золотые часы, украденные у него недавно.
Потом содержание писем расширилось.
Старушки просили у пророчицы исцеления от болезней. Обиженные женщины описывали несчастные свои романы. Разные люди посылали пророчице исповеди, дневники, автобиографии, забрасывали просьбами и поручениями, и даже кто-то в длинном письме с канцелярскими завитушками степенно просил «выдать денежное пособие на предмет исправления семейной жизни»…
Каждое утро девушке приносили по восемь-десять писем, и она читала их с легким волнением и сдержанной улыбкой. Во многих письмах ее приглашали прийти знатные старушки. Она приходила, закрывала глаза и говорила:
— Война окончится в ноябре. Вильгельм умрет от болезни сердца.
Ее кормили, целовали, давали деньги и возили к другим знатным старушкам.
Еще через неделю она перестала ездить, а принимала у себя и говорила с посетителями более уверенно и нагло.
Как раз в это время репортеру Калмановичу попался в руки номер бульварного еженедельника с портретом и предсказанием пророчицы.
Он согнутым указательным пальцем подвинул со лба на темя котелок и задумался.
«Надо будет съездить», — решил он.
И через час был в гостинице.
— Это вы — пророчица? — спросил он, глядя на девушку и открыто выражая взглядом сомнение в ее пророческом даре.
— Я.
— Так вы говорите, что война окончится в ноябре?
— Вильгельм умрет от болезни сердца, — закрыв глаза, сказала девушка.
— По-моему, этого не может быть. Мир еще далеко. Где там — в ноябре? Гораздо позже! Вы это наверное знаете?
— Я чувствую! — раздраженно сказала девушка, с легким испугом поглядывая на курчавые волосы репортера и на его наглое лицо.
— Разрешите снять пальто? — спросил он.
Пауза.
— Пожалуйста!
Он не спеша снял пальто, повесил его, расправил полы визитки, сел против девушки.
— Сколько вам стоит номер? — спросил он, озираясь.
— Три с полтиной.
— Дорого. А скажите, откуда вы?
Все в нем возмущало ее. Его наглость, равнодушие к ее пророчеству. Она хотела прогнать его, но боялась. Он назвал себя журналистом. А она, как все авантюристы, инстинктивно боялась прессы.
— Я из Новгородской губернии. Пророчицей я стала семи лет. В гимназии я всем предсказывала, о чем спросят на экзамене и вообще все.
Лицо репортера выражало каменное равнодушие к тому, что она говорила.
— Вчера я была у баронессы Краузе, — сказала пророчица. — Она очень интересовалась моими предчувствиями. Я ей всю правду сказала.
— Жаль, что я работаю в серьезной газете, — сказал репортер.
— Почему жаль?
— А то я бы тоже напечатал ваш портрет. В серьезной газете нельзя.
Девушка пытливо посмотрела на него, стараясь угадать, шутит ли он или говорит серьезно.
Ей уже приходилось за время своей краткой «пророческой» деятельности наталкиваться на резкое, на смешливое отношение.
— У вас есть родители? — спросил Калманович.
— Я с ними поссорилась.
— Почему?
— Так.
Она повернулась зачем-то, и репортер заметил, что юбка у нее сзади приколота английской булавкой.
Почему-то эта мелочь и еще то, что каблуки были стоптаны, вызвало у него жалость к ней.
— Вы уже давно в столице? — спросил он.
— Около месяца.
— Хороший город, не правда ли?
— Очень хороший. Скажите, вы видели Шаляпина? Я так хотела бы видеть его!
Репортер сразу почувствовал, что имя Шаляпина тут может дать широкие возможности, и, не шевельнув ни одним мускулом на лице, соврал с той спокойной, прожженной, каленой наглостью, которая обычно убеждает до конца, не вызывает сомнений:
— Шаляпина? Это очень просто. Хотите, я вас завтра познакомлю с ним? Федя — мой старый приятель.
Злое чувство к репортеру так же быстро исчезло у пророчицы, как и появилось.
— Голубчик, непременно! Спасибо! Я буду вам так благодарна.
— Пожалуйста! Не стоит.
Он говорил с ней как старый знакомый, не расспрашивая больше о пророчестве, но знал об этом больше, чем она могла предполагать.
Выходило как будто, что пророческий дар — у него.
Она показывала ему письма баронесс, но он вяло просматривал их и ничего не говорил.
— А зачем это вам? — спросил он вдруг.
— Что?
— А вот это… пророчество?
Она смутилась, но он быстро переменил тему:
— Так хотите познакомиться с Шаляпиным?
— Да. Хочу.
Она чувствовала, что боится его, и это чувство усиливалось.
Он взял свое пальто и зевнул.
— Не спал всю ночь. Играли в железку. Шмен-де-фер. Один мой товарищ выиграл сто восемьдесят рублей. Как вам это нравится? А?
— Вы уходите? Я тоже должна уйти.
— Ну что ж, идемте вместе.
Она надела длинную провинциальную шубку и вышла с ним.
— Жаль, что я не могу написать о вас в моей газете. Серьезная газета. Жаль!
— А почему нельзя написать?
— Ну, что это за материал — пророчица? Нет. Это не материал для серьезной газеты. Заведующий хроникой будет смеяться. Что это за материал? Вот беседа с испанским послом — это материал. Вчера у меня было. Не читали? Сто пятьдесят строк. Куда вы идете?
— К баронессе Краузе. Она обещала меня познакомить с графиней Грековой.
— Э! На что вам? На черта вам вся эта история? Бросьте! У меня на сегодня есть два билета в театр миниатюр. Хотите, пойдем вместе?
— Не знаю… Вот если смогу — с удовольствием.
Она говорила правду. Баронесса и старушки надоели ей, а здесь просто был человек, с которым можно было держаться по-человечески.
— Ну, до свиданья. — сказал он. — Я приду к вам с восемь часов вечера.
— Хорошо. Приходите.
В восемь часов вечера он не пришел.
Пришел на другой день, под вечер.
В комнате пророчицы было не убрано. На столе стоял недопитый стакан воды. Лежала скомканная трехрублевка.
Девушка сидела в углу, с платком на плечах… Ее умные глаза были грустны.
— Отчего же вы не пришли вчера? Я вас ждала. Не поехала к баронессе и никого не принимала.
— Очень виноват. Извиняюсь. Зато сегодня я свободен. Посидим, поговорим, а потом поедем к Шаляпину. Я вас познакомлю. Хорошо?
Девушка заволновалась.
— Я вам очень благодарна. Садитесь. Как ваше имя-отчество?
— Георгий Николаевич.
— Посидите. Георгий Николаевич! С вами так интересно! Сейчас уберут. Простите, тут не убрано.
Калманович снял пальто и, как вчера, расправил полы визитки.
— Ну, теперь давайте познакомимся. Вы мне очень нравитесь.
— Что вы? — засмеялась девушка.
— Я уверен, что Шаляпину вы тоже понравитесь.
— Что вы? Что вы? Ах, что вы делаете!..
…Через два часа они были близкими друзьями.
— Бросьте это пророчество! — говорил репортер, целуя ее, ошеломленную, усталую, обезумевшую. — Что это за профессия — пророчица? Это же чепуха с точки зрения серьезной газеты. Бросьте!
— Георгий… милый… Я так одинока… У меня никого нет… кроме тебя.
Калманович причесывал курчавые волосы перед маленьким зеркальцем.
— А с Шаляпиным ты меня познакомишь? — спросила пророчица.
— Конечно, познакомлю! — серьезно ответил Калманович. — Завтра приду и познакомлю. Это пустяковое дело. Я у Феди свой человек.
Живая мебель
Господин Икай сидел на спине человека, стоявшего на четвереньках. Человек служил ему креслом. Это кресло было удобно: сиденье — теплое и прочное, спинка — нежная и ароматная, ибо это была грудь молодой здоровой женщины, умевшей стоять неподвижно, а перилами кресла, на которых покоились руки Икая, были изящные плечики двух девочек-подростков. Эти девочки были настолько крепки, чтобы выдерживать тяжелые руки Икая, и в то же время настолько чутки, чтобы улыбаться именно тогда, когда культурному человеку тоскливо и так хочется, чтобы ручки кресла улыбались.
Икай был мягок и по-своему сердечен: он берег свою живую мебель.
Выносливый человек, на спине которого он сидел, а также женщина и девочки — все составные части кресла — часто, в определенные сроки, чередовались. Их сменяли такого же роста, телосложения и качества люди.
Господин Икай любил свое кресло и сидел в нем всегда, когда размышлял. На этот раз его размышлениям помешал секретарь.
— Что вам нужно? — мягко спросил Икай.
— Испортилась спица в левом колесе, — сообщил секретарь.
— Совсем?
— Да.
— Похоронили?
— Да.
— Как же это случилось? Вы знаете, я не люблю неосторожности.
— Это был несчастный случай, господин Икай. Ваша супруга пожелала кататься с горы к морю. Колеса завертелись слишком быстро, и в четвертом колесе спица сорвалась. Смерть наступила мгновенно.
— А сколько учился неудачник? — задумчиво спросил Икай.
— Два года.
— Запасных спиц много?
— Достаточно, господин Икай.
— Кандидаты есть?
— Есть.
— Приведите!
Через несколько минут перед Икаем стоял стройный человек с сильными руками и ногами.
— Это для какого колеса? — деловито, не глядя на вошедшего, спросил Икай у секретаря.
— Для переднего, господин Икай. Для большой коляски.
— Ага! Хорошо. А вы уже говорили с ним?
— Нет.
— Ну, тогда я поговорю.
И, обратившись к новому служащему. Икай спокойно спросил:
— Вы хотите служить у меня в качестве спицы в колесе?
Нанимающийся человек подумал и осведомился:
— А в чем будут заключаться мои обязанности?
— Вы будете стоять в большом обруче, растопырив руки и ноги, и вертеться. В этом и будут заключаться ваши обязанности. Вас научат. Сразу не дадут столь ответственной работы. Не беспокойтесь.
— А для чего это вам? — спросил будущий служащий.
Господин Икай мягко, без раздражения ответил:
— Дорогой мой, я не обязан объясняться с мелкими служащими. Это ведь нигде не принято. К тому же это в значительной степени усложняет дело. Я вас не принуждаю. Если у вас есть другое призвание, посвятите себя ему. Каждый живет и работает, как хочет и может.
— Это зависит от обстоятельств, господин Икай!
— Все равно. Можете идти.
— Господин Икай, я чувствую призвание к бухгалтерии. У меня есть достаточный опыт. Не нужен ли вам бухгалтер?
— К сожалению, сейчас нет, — подумав, ответил Икай. — Их у меня много. Вот еще ножка для моей передвижной двухспальной кровати нужна. Мне кажется, что по телосложению своему вы подходите для этой должности.
— А по духовному укладу? — просто, без дерзости спросил нанимающийся.
Икай подумал и сказал:
— Не знаю. Я сейчас позову домашнего ученого и спрошу.
Он позвонил, и в комнату вбежал седой ученый, стоявший обыкновенно в огромной библиотеке Икая в рядах многих ученых, писателей и поэтов — живых книг Икая.
— Этот человек по своему духовному укладу может стать ножкой для кровати? — спросил Икай.
Седой ученый громко и отчетливо изрек:
— Почти каждый человек может стать ножкой для кровати. Все зависит от обстоятельств.
Ученый повернулся и выбежал из комнаты.
— Вот видите, — сказал Икай. — Наука подтверждает.
— А какое жалованье? — спросил нанимающийся.
— Какого заслужите. Я не торгуюсь. Но большой суммы не просите: не дам.
— Как бухгалтер я получал сто двадцать рублей в месяц и наградные к праздникам. А как ножка для кровати… Я. право, не знаю… Я еще не занимал такой должности. К тому же. господин Икай, я человек интеллигентный, я даже иностранные языки знаю. Подходит ли для меня такая должность?
— Вам лучше знать. Меня это не интересует, — мягко ответил Икай. — Ваша интеллигентность тоже не занимает меня. Для моих духовных потребностей у меня есть штат специальных служащих. У меня есть специалисты-справочники, как вы только что видели, специалисты-собеседники, специалисты-слушатели, спорщики, сочувствователи и, кроме того, есть особые специалисты-враги и специалисты-друзья. Я не люблю ни в чем дилетантизма. Все они получают жалованье и вполне удовлетворяют меня. В вас же меня интересуют только некоторая физическая сила и рост. Вас научат держать мою кровать и гулять с нею в лунные ночи по саду.
— Я один буду носить кровать?
— Нет. Мою двухспальную передвижную кровать носят шесть ног. Шесть человек. Если вы выкажете способности, я вас сделаю одной из передних ножек. На них лежит большая ответственность, так как они выбирают дорогу и вообще проявляют инициативу в выборе красивых мест в моем саду.
— Я за это хочу получать пятьсот рублей в месяц и чтобы платили каждое первое и пятнадцатое.
— Хорошо. Идите, запишитесь. Мастерская номер четыре. Во дворе, налево.
Господин Икай поднялся и сказал своему креслу:
— Можете отдохнуть.
Господин Икай жаловался:
— Господа, я не могу больше. Я устал. Мне все надоело. Мои усилия пропадают зря. Моя мебель никуда не годится. Вчера заболел мой стул. Какая гадость! В библиотеке полный беспорядок. Мои живые книги ненавидят меня. Они плохо слушаются. В моем кабинете испортились обои. Смеются не вовремя. Смотрят издевательски. Это ужасно! Если так будет и впредь, я, право, не знаю, что и делать.
Главный Мебельщик живой мебели переминался с ноги на ногу и. упрямый, как все мастера, бормотал:
— Это невозможно, господин Икай! Не может быть! Разрешите посмотреть. Я хочу лично убедиться.
Господин Икай и Отавный Мебельщик прошли в кабинет.
Это была самая интересная из комнат Икая. Стены ее состояли исключительно из золотых овалов, и в каждом овале помещалось лицо стоявшего за сетью овалов человека. Эта комната строилась несколько лет знаменитым инженером-американцем и представляла собой чудо техники. Три тысячи человеческих лиц составляли обои большого кабинета Икая, а тел их не было видно.
Живые обои были неподвижны. Шесть тысяч глаз смотрели сумрачно, с заученным выражением.
— Смотрите, они косят, — жаловался Икай. — А вот эти часто ехидно улыбаются. И. кроме того, они тяжелы — эти обои. Они уже не веселят меня, как веселили раньше.
Главный Мебельщик с деловито-озабоченным выражением смотрел на живые маски людей и, как механик, пробующий в комнате электричество и поворачивающий для этого выключатель, захлопал в ладоши и крикнул:
— Весело!
Обои по знаку заулыбались. Улыбались три тысячи человеческих лиц — мужчин, женщин, юношей и подростков.
— Грустно! — крикнул Мебельщик.
Обои по знаку перестали улыбаться. Лица опять стали серьезными, сумрачными.
— Все в порядке, господин Икай.
— Нет! Вы ошибаетесь! Не все в порядке. Далеко не все, — вздохнул Икай.
Главный Мебельщик не возражал.
Он знал о подлинной причине жалоб Икая: его жена изменила ему с какой-то частью карниза из этого же кабинета. А он так верил глазам этого юноши! Так верил! Когда Икай грустил, он требовал от обоев сочувствия, и ему казалось, что именно эта часть карниза сочувствует ему больше других. Так казалось. Отчего так обманчива жизнь?..
Отавный Мебельщик ушел.
Икай задумчиво побрел в библиотеку. Ему было скучно, и он хотел развлечься.
Поэт прочитал ему новые стихи.
— К черту, — тихо сказал Икай. Затем позвал: — Номер двадцать седьмой! Сюда!
Это был самый злой из специалистов-врагов. Икай позвал свое кресло, уселся и приказал служащему-врагу:
— Говорите!
Враг начал:
— Я счастлив, что вы в дураках. Надеюсь, что все полетит к черту, и вы наконец погибнете. Вы — самый несчастный человек, какого мне довелось видеть когда-либо. Вы спите на людях, сидите на людях, заставляете людей удовлетворять все свои потребности. Ничего не выйдет, дорогой!.. Ни-че-го! Вы одиноки, как труп повешенного, как лошадь на живодерне.
— Хорошенькие сравненьица! Нечего сказать! — поморщился Икай.
— Вы не стоите лучших. Теперь вам изменила жена с каким-то карнизом… Ха-ха-ха! Завтра она вам изменит с ножкой стула или стола. Вот вам и ваше счастье, и ваше богатство! Вы гниете, милостивый государь! Разлагаетесь! Нельзя на людях, на их телах и душах, на их унижении строить счастье. Ни-че-го не выйдет. Будут платить презрением, а в конце концов и по физиономии дадут. Не думайте, что у вас все спокойно и ладно. Бунт нарастает. Все эти ваши столы и стулья, колеса и обои — вся ваша живая мебель, в которую вы изволили превратить людей, поднимется и взорвет вас. Что бы там ни было, а человек — это все-таки не спица в колесе! И не ножка для кровати! Бедное существо, утонувшее в людской покорности! Как мне жаль вас!
— Вы хорошо исполняете обязанности моего личного врага. Я, вероятно, прибавлю вам жалованья, — с кривой усмешкой сказал Икай. — Кроме того, я увеличу тираж ваших книг.
— Мне сейчас наплевать на ваше жалованье. Скоро вы погибнете, и мы все будем свободны.
Икай рассмеялся.
— Не смейтесь! Пройдемся по вашим «мастерским», где уродуют и мучают людей, посмотрим на все ваши живые коляски, на ваши живые спицы, на вашу «живую мебель». Вы скоро увидите, можно ли людей превращать в мебель и думать, что это культура.
Икай неожиданно изъявил согласие:
— Идемте.
Они прошли по дворам роскошного имения Икая. Всюду был внешний порядок. Всюду шла работа. Сотни инструкторов, техников, учителей и погонщиков изготовляли из живых людей неподвижные статуи покоя и удобств для господина Икая.
Многие из этих людей имели изможденный вид, но многие успели приспособиться и сжиться с незавидной долей.
— Ты кто такой? — спросил враг Икая у какого-то раззолоченного, пестрого старика, бродившего по двору.
— Я лампа, — ответил тот. — Я стою на лестнице и освещаю путь господину Икаю. Лампа стоит на моей голове, а я заменяю столб.
— Почтенное занятие! — плюнул враг Икая. — Вот скоро, скоро увидите, во что превратятся эти столбы.
Навстречу им прошел отряд с лопатами. Эти люди имели обычный изможденный вид рабочих, одинаковый во все времена и эпохи.
— Вы кто такие?
— Мы — лопаты. Мы роем для господина Икая золото и уголь.
Вид у рабочих, несмотря на внешнее спокойствие, был такой, что даже враг Икая не сказал ни слова.
Далее стояли какие-то чудища с реками железа вместо головы и рук.
— Вы кто такие? — спросил враг Икая.
— Мы — солдаты. Мы охраняем спокойствие и благополучие господина Икая.
Господин Икай забыл о словах своего специалиста-врага. Все было спокойно. Специалисты — друзья и враги, одинаково получавшие жалованье, — говорили Икаю о разных свойствах введенной им дисциплины, о природе людской, любящей покорность, и Икай успокоился.
Обои из человеческих лиц улыбались ему. когда он этого хотел. Столы, этажерки, диваны и мягкие ковры из прекрасных женщин пели ему песни, когда он подавал соответствующий знак. Живая библиотека услаждала его слух всячески. И даже жена перестала изменять Икаю. Только несколько раз из-за нее рассчитывались какие-то живые тюфяки, подножки и вешалки.
Жизнь текла спокойно, и все казалось нормальным, как всегда кажется, что бы ни происходило в жизни.
И вдруг, в один из обыкновенных дней, когда так же, как всегда, дышала жизнь и необъятные пространства были бездумны, а дали мудры и непонятны, и росы ложились на поля, и полчища туманов бились о землю, и ветры трепали шевелюры лесов, — возмутились люди.
В квартирах, подвалах, рудниках и мастерских забились трепетные комья сердец человеческих, восстали души, прозрели головы.
Во дворце Икая поднялся могучий и великий шум.
Кричали спицы из колес, стулья, этажерки, лампы…
Кричали поруганные, униженные, гнущиеся в рабстве.
— Мы не хотим быть спицами в колесах!
— Мы не хотим быть стульями и кроватями!
— Мы не хотим быть обоями в кабинете Икая! Наши лица не обои!
По коридорам, лестницам, комнатам, залам бежали ковры и лампы, диваны и тюфяки, во дворе собрались живые лопаты и молоты.
Великий шум разлился по всей земле…
…и на этом пока кончается рассказ о живой мебели. Пока еще много осталось ее на свете, а когда ее не будет, кто-нибудь напишет о ней еще раз и — лучше.