Аля
Аля вошла в нотный магазин и спросила:
— Есть у вас ноты?
— Есть, — сказал приказчик.
— Ну, так дайте… Только чтобы были хорошие.
Приказчик был человеком музыкально образованным и улыбнулся:
— То есть как это хорошие? Вам кого?
— Ноты.
— Я спрашиваю — какие? Нот много: Шуберта, Шопена, Бетховена, Листа.
— Нет. мне получше, — попросила Аля.
— Вам для чего же? Для рояля, для пения?
Аля задумалась.
— Для пения. Рояль-то еще покупать надо.
— Для какого голоса? Сопрано, баритон, тенор, бас?
— Нет, вот для второго, что вы сказали.
— Для баритона… Харрашо-с… Что бы вам такое дать… «Ночь» Чайковского, хотите? А то вот еще, тоже хорошая вещь: «Песнь моя. лети с мольбой» — серенада Шуберта?
— Лучше — лети с мольбой. Это хорошо, — одобрила Аля. — Только, пожалуйста, заверните как следует, чтобы ноты были видны. Понимаете? Чтобы как кто посмотрел — видел бы, что ноты. А то лучше совсем не надо. Так и заверните, как ноты.
— А то как же? — иронически сказал приказчик. — Их как чай или сахар не завернешь. Что ноты, что бумага — в трубку. А то, самое лучшее, папку возьмите, тогда уж никто не перемешает. Видите, вот «музик» написано. «Музик» — музыка.
— А дорого это — с музиком?
— Слишком даже недорого — полтора рубля.
Полтора рубля было для Али дорого, однако папку она купила.
Аля была «такая» девушка. Очень молоденькая, семнадцати лет, но уже второй год — такая.
Все эти Чайковские, сопрано, Шуберты и баритоны были ей одинаково чужды.
А «Песнь моя. лети с мольбой» и папка-«музик» приобретались Алей с чисто рассудочной, коммерческой целью.
Мысль сделать эту покупку родилась у нее в голове после долгого ряда наблюдений над собой и людьми.
Сначала она ходила по Невскому с пустыми руками, потом с красиво завернутой коробкой из-под конфет, наполненной ореховой скорлупой и лоскутками, чтобы не было шума.
Коробку конфет купил Але знакомый, но у нее не хватило выдержки таскать ее с собой, не прикасаясь к содержимому. Конфет ко второму вечеру убыло, и они стали кататься при ходьбе, портя хорошее впечатление, производимое самой коробкой.
Пришлось их доесть.
Коробка придавала Але вид избалованной женщины, у которой нет недостатка в поклонниках, и этим способствовала повышению Алиной стоимости.
Потом Аля перешла на сверток. Простой сверток оберточной бумаги с завернутой в нем кофточкой.
Это уж было нечто другое. Сверток обладал магическим свойством превращать Алю в хорошенькую, чистенькую барышню из магазина, решившую пройтись по Невскому, прежде чем идти домой ужинать.
Над такой девушкой стоило поработать и попробовать соблазнить ее чем-нибудь более существенным, чем Алю без свертка или даже с коробкой из-под конфет.
В Але с коробкой не было и тени той чистоты, что сквозила у Али со свертком, той чистоты, которую так любят солидные люди, дорожащие своим покоем и покоем семьи.
Но, конечно, и цена ей была не та.
Таким путем Аля докатилась до серенады Шуберта и папки-«музик».
А папка, отразившись в первой же витрине, так подействовала на Алино воображение, что она остановилась как вкопанная, подумала и, осмотревшись по сторонам, решительно направилась к магазину вязаных вещей.
Зачем останавливаться на полпути? Почему прыгать со ступеньки на ступеньку, раз можно одним взмахом очутиться на самом верху? Ведь если выйти на Невский с этой папкой, да еще в том голубом мохнатом капоре, то кто же не поймет, что она спешит с урока музыки или с какого-нибудь концерта, если попозднее?
Да… Чтобы подцепить такую штучку, нужны денежки!
А то и никакие денежки не помогут. Не будь все мужчины такими нахалами, пожалуй бы, и не сунулись…
Да в таком виде и сама не захочешь связаться с кем попало…
— Послушайте… Сколько у вас стоит этот капор?
— Восемь рублей!
— Господи, как дорого! А дешевле нельзя? Ну, хорошо… заверните.
Дела Али пошли плохо.
Папка и капор слишком обязывали и, взятые вместе, оказывали действие сильнее, чем требовалось.
Капор сидел на голове уже два дня, как старый маркиз, предпочитавший скорее умереть с голоду, чем пуститься на недостойный образ действий. И он, и музыкальная папка, без всякого уговору, заставляли Алю идти мелкими шажками, опустив голову, ограничиваясь самое большее стрелянием глаз.
Но Але хотелось есть, и на третий день она закашлялась прямо в лицо двум франтоватым студентам.
Капор мучительно покраснел, а студенты нерешительно двинулись за Алей.
— Хорошенькая, — сказал один.
— Брось, — удержал другой. — Забыл, как тогда нарвались. Только два слова сказали, а из-за угла — братцы. Так налетишь, что и не развяжешься.
— Да вид-то у нее уж больно бедовый…
— Что вид? Отчаянная девчонка, больше ничего. А как до дела — рев, скандал.
Сердце Али сжалось от горькой обиды. Никогда она не ревела, никогда не скандалила и вообще не доставляла никому ничего, кроме удовольствия, своим добрым характером и молодым телом.
Но особенно больно было видеть, как красивые студенты повернули за ее подругой с зеленым зонтиком, в большой глуповато-простодушной шляпе.
— Вам бы только за рванью и бегать, — с неожиданной и новой для себя злобой сказала им вслед Аля.
Папка нервно вздрогнула, а проходившая мимо старуха, в большом платке и шапке, сплюнула на сторону и подивилась:
— Господи помилуй, никак и образованная, а хуже девки ругается.
— Поди ты к черту, — определенно выразилась Аля, но сконфузилась перед капором и виновато добавила: — Вас, бабушка, не трогают, вы и идите с Богом.
Но бабушка с ней не согласилась, а погрозила пальцем в обгрызенной перчатке и поклялась пожаловаться родителям Али.
— Они те юбку-то задерут, — пророчески предначертала она, — они те, паскудной девчонке, покажут, как де-нежки-то их кровные расшвыривать… А?! Это что ж такое? Девчонку учиться послали, а она господам студентам подкашливает… К черту пойди! Я те пойду. Родителей только твоих жалко, а то бы я те пошла. Только и жалко стариков. Пошла бы я тебе!!
Она еще долго колебалась между желанием пойти и жалостью к Алиным родителям, пока последнее чувство не восторжествовало и не повлекло ее прежней дорогой.
«Вот так кашлянула», — злорадно кольнуло Алю.
Посмотрелась в витрину и горько улыбнулась папке и капору:
— Туда же… напялила…
Какая-то хорошо одетая дама бросила на Алю негодующий взгляд и спросила мужа:
— Видел, как эта девчонка на тебя стрельнула? Такой сморчок, а уже на мужчин засматривается.
— Порют мало, — объяснил муж, — такие задатки палкой надо вышибать.
У Али начали дрожать губы.
Что она им сделала? Уже десятый раз слышит она это дурацкое — пороть, пороть. За всю жизнь Алю никто не порол, что бы она ни делала, хоть и было иногда за что. Уж так ей везло.
А теперь, когда она связалась с этим проклятым капором и папкой, ее готова выпороть первая старуха, первый встречный негодяй.
Да ну их, в таком случае, к черту, раз это такая каторга!..
А красивые они все-таки, очень красивые. И к ней как идут, прелесть! Прямо удивительно, какая она с ними хорошенькая и нежная… Такая недотрога, что ой-ой-ой! Даже смешно…
В темные витрины очень удобно на себя смотреть…
А вот эта — светлая и в ней — сиги. Ну и жирные! За рубль такой сиг? — это недорого. Семга — рубль шестьдесят, скажите… Полендвица — семьдесят копеек…
— Поедем ужинать, — сказал Але чей-то голос.
Сердце Али стукнуло, а капор и папка болезненно застонали.
Но голос был такой простой и убедительный, что заглушил все другие.
— Поедем, — ответила Аля. — Только позвольте мне… переодеться.
— Ну, ладно, — неохотно согласился голос.
Капор и папка молча оценили эту деликатность.
Соблазны жизни
Когда мне было девять лет, сыну инспектора гимназии давно перевалило за десять.
Это давало ему повод к вечному хвастовству, как будто своего возраста он достиг исключительно благодаря личному такту, находчивости и тонкому расчету.
В тот день, когда ему стукнуло одиннадцать, он подбил мне глаз и выразил удивление, что у меня еще хватает бесстыдства навязываться ему в товарищи.
Я сделал попытку доказать ему, что полтора года тому назад он был в моем возрасте, но он ответил, что давно уже снял с себя ответственность за грехи прошлого. Что же касается моих надежд на достижение его возраста в будущем, то он их считает в значительной степени беспочвенными.
В результате, однако, он немного смягчился и пообещал что-нибудь для меня сделать, чтобы, так или иначе, облегчить мне возможность стать на ноги. После этого он испытующе посмотрел мне в глаза и вышел, попросив терпеливо ждать его возвращения.
Через полчаса он вернулся значительно обновленный, с желтыми пятнами на губах и на подбородке и пригласил меня приблизить нос к его лицу, после чего широко раскрыл рот.
Это был на диво мерзкий запах, но по выражению его лица я понял, что ошибся, и поспешил узнать, как удалось ему достигнуть таких блестящих результатов домашними средствами и в короткий срок.
Вместо ответа он наклонился к моему уху и спросил, какого я мнения о паре хороших гаванских сигар.
— Только хороших, — подчеркнул он.
И, видя мою нерешительность, хлопнул меня по плечу, прибавив:
— В твои годы, голубчик, я уже давно бросил монашеский образ жизни.
Это признание вырвало у него взрыв хриплого хохота, справившись с которым он взял меня под руку и повлек к себе на двор.
Там он остановился перед небольшой кучей всякого хлама и начал рыться в нем, при помощи щепки, с озабоченным лицом, время от времени посылая проклятия бездельникам испанцам, старавшимся подсунуть ему, вместо настоящих гаван, всякую заваль.
Наконец он нашел парочку, «за контрабандный ввоз которых уже не один негодяй получил пулю между лопаток», и сделал мне знак следовать за ним.
В сарае он вытащил из кармана пару сильно помятых окурков и, сравнив их длину, сунул более короткий в мой рот. Но сейчас же вынул его оттуда и переложил в свой, объяснив, что для начала полезнее смотреть, как это делают знатоки.
При этом он хладнокровно чиркнул спичкой и поджег конец окурка, испустившего струйку белого, очень скверного на первый взгляд дыма.
— Хорошо? — спросил я.
Он добродушно улыбнулся и, глядя поверх меня, сказал:
— Лично мне это доставляет наслаждение.
И, полюбовавшись на окурок, весело прибавил:
— Когда куришь вот этакую штучку, то чувствуешь, как становишься человеком.
Я попросил дать мне возможность ознакомиться с этим незнакомым мне процессом, и он охотно исполнил мою просьбу, предупредив:
— Не советую увлекаться. Табак этой бестии в состоянии свалить буйвола.
В тот же момент мне показалось, что в мое горло засунули большую половую щетку и, взявшись за ее ручку, согнули меня пополам.
Я, вероятно, здесь бы и умер от кашля, если бы сын инспектора не начал меня бить по спине, пока не отвлек внимание смерти в сторону спинного хребта.
Я поблагодарил его за участие и сказал, что совершенно не понимаю, как он в состоянии переносить эту пытку, куря такие сигары.
Он показался польщенным и приветливо объяснил, что это вовсе не пытка и, мало того, ничто так не в состоянии освежить усталую голову человека, как хороший турецкий или испанский табак.
У меня же просто не хватает привычки и практики, но уже со второй затяжки я буду чувствовать себя иным человеком.
Он оказался прав, как всегда.
Вторая попытка оказалась легче, и, когда мы вышли из сарая, я чувствовал себя совершенно иначе.
В глазах у меня рябило, а во рту я чувствовал совершенно новый вкус, словно в нем топили бумагой и старыми тряпками.
И это не было обманом, потому что, когда я поцеловал после обеда тетку, она содрогнулась от ужаса и крикнула:
— Боже мой! Откуда такая вонь?! Почему от тебя пахнет какой-то паленой дрянью? Иди и вымой скорее рот.
— Поди-ка сюда, голубчик, — поманил дядя.
Мне очень не хотелось подходить, потому что сын инспектора успел мне откровенно рассказать о более чем странном отношении к делу курения со стороны его отца.
Инспектор брал полотенце и, завязав на конце узел, отсчитывал на спине ту цифру, которая соответствовала каким-то понятным ему одному вычислениям.
Сын инспектора каждую единицу считал почему-то морским узлом и признался, что в этот день утром его отец успел сделать четыре морских узла, в два рейса.
Лично он к этим экскурсиям относился совершенно отрицательно и теперь, в ожидании их со стороны моего дяди, искоса поглядывал на дверь.
К моему удивлению, дядя не только не разделил взгляда тетки, но с наслаждением потянул носом и, ударив по столу кулаком, воскликнул:
— Клянусь спасением души — я наслаждаюсь, как никогда! Если мой старый нюх меня не обманывает — это запах старого бразильского табаку!
Он перемигнулся с инспекторским сыном и, иронически кивнув на тетку, отшвырнул ногой стул.
— Ты с ума сошел! — твердо сказала тетка.
Но он непочтительно расхохотался ей в лицо и, подойдя к сыну инспектора, звонко хлопнул его по плечу и сказал:
— Тысяча дьяволов! Много вы, бабье, понимаете. Когда, раз в жизни, встречаешь пару дельных ребят, которые теперь, увы, повывелись, то кажется, что сам становишься моложе десятка на два годков… Эх!.. Гайда, ребята!
Он схватил нас обоих под руки и потащил в кабинет.
— Этот малый в моем вкусе, — шепнул мне сын инспектора, когда дядя ловко швырнул нас на большой мягкий диван. — И силен, как африканский буйвол.
Дядя достал из ящика большую коробку толстых коричневых сигар и любовно вскрыл ее большим финским ножом.
— Вы разве курите? — спросил сын инспектора.
Дядя покатился со смеху.
— Курю ли я? Да, черт побери, давненько уж я не держал в зубах такой вот милашки. — Он с нежностью посмотрел на сигару и обрезал ножом кончик. — Берите, ребята, только раньше заприте дверь и откройте форточку, чтоб моя старуха не хлопнула нас за этим делом. Старая не переносит дыму, и если бы не она, я никогда бы не изменил своей сигаре. Это ее условие: или она, или сигара.
— Я бы предпочел последнее, — сказал инспекторский сын, пуская столб дыма.
Дядя виновато улыбнулся:
— Я немного привык к своей старухе… Но все же, когда встречаешь одного-другого теплого парня — плюешь на все, чтобы раскурить с ним парочку-две сигар, если они даже так медленно сосут, как мой племянник.
Они оба дружно расхохотались и сделали вид, что не заметили моего румянца, а я изо всех сил засосал толстую, как огурец, сигару.
— В этом деле я не признаю средины, — сказал дядя. — Одна сигара для меня — ничто. И уж если старуха выкинет нас отсюда, так было бы за что. После четырех-пяти этаких толстых плутовок я чувствую себя в силах свалить ударом кулака носорога.
Инспекторский сын поспешил сознаться, что это чувство ему более чем знакомо, и оба они зачмокали своими сигарами, глядя вдаль прищуренными и затуманенными воспоминанием глазами.
Время от времени они испускали вздохи восторга и с дружеской иронией кивали головами на мою сигару.
Эта проклятая сигара положительно не убывала и, когда от их сигар остались одни окурки, из моего рта торчала целая половина.
Вдобавок чем дальше, тем она становилась упрямее и противнее, так что раз или два у меня мелькнуло трусливое желание, чтобы нас накрыла тетка. Это было бы тем более кстати, что начинало неприятно царапать в горле и мутиться в глазах.
— Ну-ка, вторую! — лукаво подмигнул дядя инспекторскому сыну, слегка запыхавшемуся от гонки. — Я вижу, что вы давно поглядываете на эту рыжую каналью. А? Угадал?
— Угадали, — улыбнулся тот.
Мне его улыбка показалась немного натянутой, хотя он комически крякнул, когда дядя протянул ему сигару и нож.
А кроме того, подрезывая кончик, он украдкой взглянул на дядю и отрезал почти половину, после чего поспешно сунул толстый конец в рот.
При этом он, вероятно, подавился, потому что страшно закашлялся и выплюнул сигару на пол.
— Это бывает, — дружески кивнул дядя и, надрезав для него другую, подал ему закурить.
— Не те годы. — попробовал объяснить инспекторский сын.
— Конечно, — согласился дядя. — Когда-то я знал одного паренька… Из тех головорезов, которым ничего не стоит поджечь деревню или угнать хорошее стадо мустангов.
— Знавал, — не совсем твердо вставил сын инспектора.
— Так вот, этот паренек действительно курил! Я не знал большего наслаждения, чем в компании этого негодяя выкурить три-четыре штучки. С таким товарищем можно было поработать!
Сын инспектора попробовал припомнить нечто подобное из своей практики, но ограничился слабым кивком головы и с болезненным свистом втянул воздух через свою сигару.
За последние пять — десять минут он сильно изменился к худшему и сидел осунувшийся и бледный, изредка подавляя какие-то внутренние порывы.
Впрочем, и все остальные предметы в комнате почему-то стали казаться мне безнадежно тоскливыми, мутными и как-то странно качавшимися, что у меня, однако, вызвало не удивление, а унылую покорность неумолимой и ужасной судьбе.
Поэтому я совершенно не удивился, когда сын инспектора вдруг поднялся со стула и, глядя в сторону, вяло сказал:
— Ну, я пойду…
— Куда? — удивился дядя. — Сидели, сидели… Вот те и теплая компания! Черт меня побери, если стоило начинать эту заветную коробчонку! От товарищей так не уходят!!
Он казался сильно обиженным и возбужденным.
— У меня лодка не привязана, — нетвердо сказал сын инспектора. — Прощайте.
Я знал, что корзинка из-под белья, в которой мы ездили по Иллинойсскому озеру, была крепко привязана в сарае. но поспешил вызваться ему помочь.
Он принял предложение, и мы ушли, отклонив настойчивые предложения старика взять с собой заветную коробочку.
— Я предпочитаю прикончить ее в старой компании, — пояснил сын инспектора.
Однако его слова, против обыкновения, не оказались пророческими.
Когда, оправившись от короткой, но неприятной болезни, я пожал его руку, меня поразила его бледность и худоба.
Он посмотрел на бок и, пожав плечами, тихо сказал:
— Как это ни странно — я бросил курить. То. что еще недавно составляло потребность моей натуры, теперь для меня — нуль. Удивительно, как играет нами судьба.
— Ты похудел, — сочувственно сказал я.
Он отечески погладил меня по голове:
— В мои годы такие переломы не проходят бесследно.
Он и теперь еще на полтора года старше меня.
Секрет
Говоря откровенно, я не пользуюсь успехом у женщин. Они проходят мимо меня целыми стаями, невнимательные и равнодушные, как плотва или уклейка — мимо плохо сделанной приманки.
У меня есть знакомый… Я не хочу называть его имени, отчасти щадя его скромность, отчасти потому, что нам всегда несколько неприятно упоминать лишний раз имя человека, имеющего перед нами преимущества. Человека, легко и красиво порхающего по верхушкам прекрасного дерева наслаждения, в то время как мы карабкаемся на него при помощи скверно сколоченной лестницы. Перебираемся со ступеньки на ступеньку, цепляясь карманами пиджака и ушками ботинок за торчащие сучки и гвоздики, наконец летим кубарем вниз, чтобы повиснуть вверх ногами на одном из нижних сучьев в ожидании помощи со стороны.
Мой знакомый совершенно застрахован от подобных случайностей, я не знаю почему.
Он мал ростом, некрасив и, наконец, положительно не умен. И тем не менее я еще не встречал человека, пользовавшегося у женщин таким стихийным успехом, как он — простой чиновник коммерческого банка, в отделении аккредитивов.
К чести его — он скромен, и если я являюсь лицом несколько осведомленным в его похождениях, то больше благодаря своей острой наблюдательности, чем его болтливости и любви хвастаться успехом.
Когда он идет по улице, то кланяется без конца, а иногда останавливается перед фотографическими витринами и так нервно всматривается в портреты красивых женщин, что невольно обращает на себя внимание.
Один раз, с трудом оторвавшись от чудного лица молодой девушки, он тихо сказал:
— Как это ни странно, но самые маленькие уколы нашего сердца почти никогда не заживают окончательно.
В следующий раз я сам обратил внимание на большой портрет милой обольстительной женщины и спросил его мнения, но сейчас же раскаялся. Его лицо приняло странное, почти болезненное выражение, а глаза, обращенные на меня, выражали кроткую и какую-то растерянную мольбу.
— Я прошу вас, не вспоминайте больше об этом, — сказал он. — Если вы чувствуете ко мне хоть призрак дружбы и дорожите моим спокойствием… Что было, того уже не воротишь.
Мне стало жалко его и неловко за свою невольную неделикатность… В конце концов — разве это была его вина? Можно вернуть все, за исключением времени и любви к женщине, хоть и прекрасной женщине.
Однажды я затронул вопрос о женщинах несколько глубже, с тайной целью выпытать у него частицу его секрета, тайну его успеха.
Он сразу угадал мою мысль и, улыбаясь, откровенно сказал:
— В вас нет главного, дорогой мой, — настойчивости и смелости. С этими двумя качествами вы можете подходить к любой женщине.
— Боюсь, что вы ошибаетесь, — быстро нашелся я. — Только на днях я встретил на Невском женщину, по внешнему виду удовлетворявшую моему идеалу. Я преследовал ее неотступно в продолжение двух-трех часов, пока она раз восемь прошла по Невскому. И даю вам слово, что уже давно не чувствовал себя таким бодрым и смелым, как после ее исчезновения в подъезде.
Он дал мне время высказаться и — с той же улыбкой — сказал, что еще мало обладать перечисленными выше качествами. Нужно знать меру и не ошибаться в последовательности их применения.
Я ушел от него, окрыленный надеждами, и по дороге домой встретил ту самую женщину, которая уже раз избегла своей участи только благодаря моему неумению правильно располагать своими данными. Я собрал весь запас имеющегося у меня мужества и совершенно непринужденно сказал, приподнимая шляпу:
— Мадам…
Я был ошеломлен той легкостью, с какой она мне пошла навстречу, бедная и милая жертва женской беспомощности.
— Чего еще? — спросила она весело, не подозревая, что рискует поставить меня в тупик.
К счастью, я нашелся и ответил:
— Чашка чаю в комнате старого холостяка, вероятно, не произведет на вас дурного впечатления?
Признаюсь, я не отдавал себе отчета в безрассудной дерзости своих слов — вот что делает с нами желание.
— О, нисколько! — воскликнула она смеясь, — нисколько! Возьмем извозчика?
Извозчика… Как часто бывает, что самое обыкновенное, грубо-реальное слово сразу возвращает нас к полному, ясному сознанию действительности.
Что она может подумать? Как она может отнестись к предложению почти незнакомого человека повезти ее, молодую женщину, к себе на квартиру, где он может с ней сделать если не все. то, во всяком случае, очень многое?
Я решил пресечь могущие зародиться в ее мозгу ненужные опасения и сказал:
— Вы, конечно, не думаете, что я предлагаю вам что-нибудь дурное?
— Ну конечно, — отвечала она совсем весело, — чашку чая… и так далее. — И она запела: — И так далее, и так далее…
Ее веселость показалась мне подозрительной.
Я осторожно взял ее под руку и шепнул:
— Не надо нервничать… дорогая…
— Что-о?! — Она рассмеялась громче, чем следовало.
Меня покоробило.
— Не надо нервничать, дорогая, — твердо сказал я. — Знакомство только тогда красиво, когда обе стороны одинаково смелы и равно не боятся своих поступков.
— Извозчика скоро возьмем? — перебила она, вероятно задетая моим замечанием о недостатке смелости.
Я помог ей сесть, сказал извозчику адрес и, пожимая ее локоть, мягко объяснил, что я не хотел ее обидеть.
— Ведь смешно же, — стараясь быть возможно более простым и понятным, заговорил я, опять-таки удивляясь той кристальной ясности, железной логике и вместе с тем гуманности, которые звучали в каждом звуке моего голоса. — Смешно… Не поехать к мужчине потому, что он может из этого вывести не совсем лестное для ваших взглядов заключение.
— Да ведь едем? — растерянно спросила она.
Меня немного поразила ее непонятливость.
— Едем… Ну конечно, едем… Вы меня не понимаете. Для меня важно, чтобы не было этого запоздалого раскаяния, этих сцен — ненужных и одинаково тяжелых для нас обоих…
— Ну уж, пожалуйста, — с заметным неудовольствием сказала она. — Не беспокойтесь…
— Я-то не беспокоюсь, — добродушно ответил я. — А вот у вас-то сердечко, небось, стучит… Стучит?.. Признайтесь.
— Ничего не стучит, нечего глупости болтать.
В ее голосе мне послышалось что-то болезненное.
Надо было спешить, чтобы не дать овладеть ее мыслями безнадежному и беспочвенному страху перед последствиями нашего экстравагантного приключения, перед всеми бесконечными предрассудками лицемерно-дикого общества.
— Милая, — возможно спокойнее и мягче сказал я. — Милая. Не надо этого… Ну, чего вы боитесь? Уж не мамы ли?!
— Нет у меня никакой мамы, — буркнула она. — Отстаньте…
Она довольно грубо вырвала руку и уткнулась в угол пролетки.
Увы! Худшие из моих ожиданий начинали оправдываться… Она собиралась плакать. Сделав над собой невероятное усилие, я придал своему голосу оттенок добродушного, чуть-чуть комического недоумения и воскликнул:
— Это еще что?! Живой мамы нет, так мертвую вспоминать надо? Только ей, бедной, и дела, что на том свете о нас убиваться: «Вот, мол, моя доченька до чего дошла — к первому встречному потащилась, косточки мои старые, волосы седые порочить…» Так, что ли?..
Вместо ответа она рванулась вперед и изо всех сил ткнула извозчика в спину.
— Стой! — крикнула она не своим, хриплым голосом. — Стой!
И выскочила на мостовую раньше, чем извозчик остановился.
Разумеется, я хотел последовать за ней, но она так замахала зонтиком, что я невольно остановился и, не вылезая, спросил:
— В чем дело, дорогая?
— Только подойди! — ответила она, продолжая нелепо махать зонтом. — Только подойди… проклятый!..
И, подобрав юбки, бросилась к проезжавшему мимо порожнему извозчику.
Через минуту ее не было видно.
Странное, нелепое создание…
Теперь я даже думаю, что она была не совсем прилич-. на, но тем более непонятно — какой я мог сделать промах? Игра была безукоризненна.
Положительно, в обращении с женщинами есть какой-то, все еще непонятный для меня, секрет.
Положительно.