Жрица искусства
Неизвестно, чем она была до сих пор.
Но теперь она — героиня,
Потому что ее муж — антрепренер.
Жалуясь второму простаку
На тоску.
Она томно падает поперек дивана
И стонет: «Голубчик, достаньте мне
Где-нибудь
Гюго де Монпасана».
В антракте
Он был в первый раз у меня в уборной,
Принес туберозы и пьяные вишни.
Суфлер сказал зло:
«Я здесь, кажется, лишний», —
И пошел сплетничать — небритый, черный.
Мы знали без суфлера хорошо наши роли:
Он был так нежен. Я так покорна.
А пьяные вишни — сладки, сладки до боли,
И пахло туберозами в моей уборной.
Чайная роза
Он дрожал.
Он был как в бреду, как в угаре.
Он крикнул: «Молчи — я ударю!»
Женщина ничего не сказала.
Не шевельнулась даже,
Улыбкой ответила на угрозу.
А приколотая к корсажу
Чайная роза —
Увяла.
Дешевка
Мне легко за соболью шубку
Тебе заплатить любовью.
У тебя такие нежные губки
И такие капризные брови.
А если бы ты был рожа,
Похож на козла или жабу.
Моя любовь была бы —
Вдвое дороже!
Имитация
Я — взрослая, и мне все-все можно:
Съесть сразу десяток пирожных.
Сколько угодно гулять.
Так скучно самой себе позволять.
Я пилюли мои золочу —
И делаю то, чего не хочу.
Актриска
Малютка, ваши руки вымыты духами,
И тонки кружева нарядного белья,
Но кто такая вы, вы сами,
И что такое ваше — я?
Вас нет.
Есть туалет,
Есть ручки смуглые,
Согретые мехами.
Есть золото волос и скользкий блеск чулок…
Но почему о вас, пушистый мой зверек.
Так хочется мне говорить стихами?
Саломея
Я живу теперь как в колыбели.
Ничего у Бога не прошу, —
Только б ангелы всегда так тихо пели.
Когда я безгрешно согрешу.
Только бы всегда такие светы
Озаряли утренний мой сон
И в скрижалях твоего Завета
Был мой Символ Веры укреплен.
Только б ты, сверкающий и грозный.
Как в вечерней буре Златоуст,
Не сказал, что слишком, слишком поздно
Пить вино мне из нездешних уст.
Контрреволюция
Царственно и нежно роняет фразы.
Лучатся глаза фиолетовой эмали.
Разве можно ослушаться Вашего приказа
И не пойти на смерть, если Вы послали?
Мне хочется сказать Вам:
«Ваше Высочество!» —
И видеть, как толпа склоняет колени.
Разве можно называть Вас по имени-отчеству,
Вас, князь моих снов и моих томлений!
Ручной хищник
Глаза как у тигра, который дремлет.
Гибкое тело в истоме змеится.
Вы — охотник в каких-то лучезарных землях
И ранили на солнце изумрудную птицу,
руки с пальцами Рафаэлевой Форнарины —
Как стальные держат за гриву льва.
Кто вы? Ангельские или звериные
У вас на губах дрожат слова?
Владимир ЛИХАЧЕВ
Поэзия и проза
Гремит, гремит затвор,
Другой и третий:
Скорее на простор
Из тесной клети!
С дороги, стража тьмы!
Ты солнце застишь…
Свободным из тюрьмы
Ворота настежь!
Но жизнь уж нам сулит
Иные клети,
И уж затвор гремит.
Другой и третий…
Мечта, из сердца прочь!
Ты правду застишь:
В тюрьму и день и ночь
Ворота настежь.
Частные
Кто этот воин? Слезть боится
Извозчик с козел перед ним.
И дворник праздно суетится,
Услуги жаждою томим.
Кто он, и зорок и неистов?
— О, это просто частный пристав.
Какой-то замок пересек
Нам путь: и башня посредине,
И на верхушке человек
В непроницаемой овчине.
И в шлемах рыцари кругом…
— О, это просто частный дом!
Не пишут люди, а вещают,
Не убеждают, а грозят,
И на события бросают
Проникновенно-строгий взгляд:
Не высших сфер ли орган это?
— Нет, просто частная газета!
Где мало — где много
Ну и порядки! Никого
Не дозовешься,
И что заказано — того
Едва дождешься.
Поесть охота и была,
Да вся пропала,
И злой встаешь из-за стола…
Лакеев мало!
То водомет угодных слов
И раболепство,
То, как в зверинце, дикий рев
И непотребство.
И где ж заботы о стране?
Где ей подмога?
Всё по заветной старине…
Лакеев много!
Обывательские рифмы
За утратою пергамента
(Пронеслась такая весть)
Для любого темперамента
На Руси — ни стать, ни сесть.
Невозможно без регламента
Жить на свете, пить и есть!
Истукану без постамента —
Так и то стоять не в честь!
Слава Богу, нет парламента?
Или, слава Богу, есть?
Дума вроде лишь орнамента?
Иль ее за правду счесть?
Хоть добраться до регламента
Нам какого бы ни весть.
Чтобы — так ли, сяк ли — amen[12]-то
С чистым сердцем произнесть!
Тишь да гладь
Тишь да гладь — Божья благодать.
В чистом поле — что за диво! —
Ни травинки, ни цветка;
В бороздах чернеет нива:
Ни ростка.
Спит иль вымерла деревня?
Не поживится в ней тать:
Ни коровушки, ни певня
Не слыхать.
Прикорнули даже избы.
Дремлет дед один в тени;
Дети хоть отозвались бы!
Где они?
Где? Да там вон, на пригорке,
Под крестами… Тишь да гладь…
Уж как есть по поговорке:
Благодать!
Осип МАНДЕЛЬШТАМ
* * *
«Морожено!» Солнце. Воздушный бисквит.
Прозрачный стакан с ледяною водою.
И в мир шоколада с румяной зарею,
В молочные Альпы мечтанье летит.
Но, ложечкой звякнув, умильно глядеть.
Чтоб в тесной беседке, средь пыльных акаций.
Принять благосклонно от булочных граций
В затейливой чашечке хрупкую снедь…
Подруга шарманки, появится вдруг
Бродячего ледника пестрая крышка —
И с жадным вниманием смотрит мальчишка
В чудесного холода полный сундук.
И боги не ведают — что он возьмет:
Алмазные сливки иль вафлю с начинкой?
Но быстро исчезнет под тонкой лучинкой.
Сверкая на солнце, божественный лед.
Египтянин
Я выстроил себе благополучный дом,
Он весь из дерева, и ни куска гранита,
И царская его осматривала свита,
В нем виноградники, цветы и водоем.
Чтоб воздух проникал в удобное жилье,
Я вынул три стены в преддверье легкой клети,
И безошибочно я выбрал пальмы эти
Краеугольные, прямые, как копье.
Кто может описать чиновника доход!
Бессмертны высокопоставленные лица!
(Где управляющий? Готова ли гробница?)
В хозяйстве письменный я слушаю отчет.
Тяжелым жерновом мучнистое зерно
Приказано смолоть служанке низкорослой, —
Священникам налог исправно будет послан,
Составлен протокол на хлеб и полотно.
В столовой на полу пес растянувшись лег,
И кресло прочное стоит на львиных лапах.
Я жареных гусей вдыхаю сладкий запах —
Загробных радостей вещественный залог.
Аббат
О спутник вечного романа,
Аббат Флобера и Золя —
От зноя рыжая сутана
И шляпы круглые поля;
Он все еще проходит мимо,
В тумане полдня, вдоль межи.
Влача остаток власти Рима
Среди колосьев спелой ржи.
Храня молчанье и приличье,
Он должен с нами пить и есть
И прятать в светское обличье
Сияющей тонзуры честь.
Он Цицерона, на перине.
Читает, отходя ко сну:
Так птицы на своей латыни
Молились Богу в старину.
Я поклонился, он ответил
Кивком учтивым головы
И, говоря со мной, заметил:
«Католиком умрете вы!»
Потом вздохнул:
«Как нынче жарко!»
И, разговором утомлен,
Направился к каштанам парка,
В тот замок, где обедал он.