Веселые дети и скучный черт
Один раз на даче дети в мяч играть собрались.
Было весело.
Играли в «классы», в «пятнашки», в лапту. Двоюродный брат Миша новые игры повыдумывал.
Так было весело, так было весело, что просто страсть!
И бегали, и прыгали, и скакали, и плясали. И мячик повсюду, как живой.
Только приходит школьный учитель и говорит:
— Дети! Хотите, я вам расскажу про мяч?
Дети молчат.
Тогда учитель подумал: «Молчание — знак согласия». И стал рассказывать:
— Мяч сделан из резины. А знаете, что такое — резина?
И пошел, и пошел: все рассказал — и как на фабриках мячи делаются, и почему они прыгают, и почему весело бывает, когда в мяч играют…
А мячу было скучно. Лежал он в сторонке. И детям было скучно.
И пришел тогда скучный черт — маленький, лохматенький, хромоногий, косоглазый, — утащил тихонько мяч и в канаву забросил.
Кончил наконец учитель. Ушел.
Хватились дети мяча. А его и нету. Скучный черт утащил. Сидят дети и плачут.
Огурец
Один раз Огурец надел цилиндр и пошел гулять на бульвар.
Такой франт!
Проходят барыни и говорят:
— Сейчас видно — отставной военный.
Директор гимназии прошел, похвалил:
— За поведение пять с плюсом.
Купец говорит:
— Ишь ты! Я бы его кассиром назначил!
Монах говорит:
— Ему бы архиереем быть.
Потом жулик повстречался.
— Нашего, — говорит, — полку прибыло. Сейчас видно: из молодых, да ранний.
А Огурец идет себе — фу-ты, ну-ты!
Вдруг ему пьяный навстречу. Да как заорет:
— Ого-го-го! Недурственно. Дело-то, я вижу, в шляпе!
Стащил с Огурца цилиндр.
Видит: огурец малосольный. Съел его.
Ерунда
Ходила по свету Ерунда, древняя старуха. Вся рожа у нее измочаленная. Вместо ног — пни гнилые. Волосы как мох. Глаза как ложки оловянные.
Одно слово — страшилище.
Увидал Ерунду православный — перекрестился.
А ей и горя мало. И на православного прет.
Все от нее в сторону.
А она орет благим матом:
— Прочь с дорог! Раздавлю!
И давит.
Подомнет себе под живот бог знает сколько народу. И рада, хохочет.
Ногами дрыгает.
Город ей честь отдает.
Купцы — почет.
Барышни — «сувениры» разные: это, значит — «на память».
А я про нее сказку сочинил.
Везет Ерунде.
Божья Коровка
Жила-была Божья Коровка. Летать мало приходилось. Больше ползала.
Понравилась Божья Коровка Таракану.
— Выходи, — говорит, — за меня замуж.
— Мне все равно…
Вышла.
Живет, скучает, помнит, что она хоть и коровка, а все-таки Божья. Однако никуда не летит.
А Таракан, известное дело, усами шевелит. И в свой департамент аккуратно ходит.
Вот тебе и любовь…
Таракашек расплодили, а все-таки скучно.
Прилетел Жук:
— Божья Коровка, ты мне нравишься.
— Ну что ж, — говорит.
— Выходи за меня замуж.
— Мне все равно, — говорит.
Вышла теперь за Жука.
И приплод был: жучата. А все скучно.
А потом Утюг пришел: тяжелый-тяжелый, черный-черный.
И он, как все:
— Выходи за меня замуж.
— Ну что ж, — говорит, — мне все равно.
Видит Божья Коровка: хочет ее новый жених обнять.
Ну что ж, дело жениховское.
Обнял.
Только тяжелый был Утюг. От невесты ничего не осталось. Так — пятнышко малое.
Свинячий сын
Жил-был свинячий сын Ванька, по фамилии — Хрюшкин.
Родители Хрюшкина были почтенные — настоящая живая ветчина: и папаша, и мамаша. И братья и сестры — все в родителей, хоть сейчас тащи в колбасную.
Один только Хрюшкин был неудачник: ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца.
У каждого братишки было прозвище: у одного Малосольный, у другого Вяленый. Про сестренку говорили, что она «с чесночком».
А Ванька остался без прозвища свинячьего.
Неудачный был поросенок — кожа да кости, а вместо жира — никчемные мечтания.
Все к корыту, а он пятачком в небо и о прекрасной невесте хрюкает.
А вместо невесты выйдет, бывало, скотница Варвара да ножищей Ваньку как ахнет: у него из глаз искры… А он думает — звезды с неба.
Чудной был поросенок.
Говорит ему раз корова, и очень серьезно:
— Ванька ты Ванька! Не сносить тебе головы. Родителей бы пожалел! Ну скажи на милость, какая из тебя колбаса выйдет, ежели ты, заместо помоев, журавля в небе норовишь поймать.
Осел говорит:
— А еще образованный! Студент тоже! Я бы тебе под хвост крапивы: узнал бы тогда кузькину мать.
И дядя-боров хрюкает:
— Вот я уж от жира ходить не могу. Брюхо-то у меня во какое. А в голове рассужденье. Я свое свинячье положение знаю. Я свое возьму. А ты что? Ты не свинячий сын, а латаха несуразная.
А поросенок в ответ:
— Я, дяденька, литературой займусь. Из меня сочинитель выйдет.
— Ты почем знаешь?
— Да уж у меня такие приметы есть.
— Какие такие приметы? Заврался ты, братец.
— Да у меня их много, дяденька: вот, например, розы я обожаю. Сочинителей хлебом не корми, розы им подавай.
— Где ты, свинячий сын, розы видел?
— Я. дяденька, третьего дня в сад забрался: целый день на клумбе пролежал.
Рассердился боров.
— Уходи, — говорит, — Ванька, подальше. Не посмотрю, что племянник, — слопаю.
Дал Ванька стрекача от родственника, а у самого в голове та же загвоздка: как бы на клумбе полежать да розы понюхать.
Спит свинячий сын и видит во сне: лежит он, Ванька, весь в розах, а все вокруг говорят: «Ах, какой приятный поросенок!»
Что же! Оказался сон в руку. Наступила Пасха. Понадобился, как водится, поросенок.
Пришел повар на скотный двор. Поймал Ваньку.
— Ты, — говорит, — свинячий сын, не больно жирен. Да я, — говорит, — нафарширую тебя. И будет ладно.
Лежит поросенок на блюде смирно. Глазом не моргнет.
А вокруг — розы… Правда, из бумаги. Однако если поразмыслить, то и это не худо.
Илья ЭРЕНБУРГ
* * *
Когда встают туманы злые
И ветер гасит мой камин,
В бреду мне чудится, Россия.
Безлюдие твоих равнин.
В моей мансарде полутемной.
Под шум парижской мостовой.
Ты кажешься мне столь огромной.
Столь беспримерно неживой.
Таишь такое безразличье.
Такое нехотенье жить,
Что я страшусь твое величье
Своею жалобой смутить.
* * *
Как радостна весна родная:
И в небе мутном облака,
И эта взбухшая, большая.
Оковы рвущая река.
И я гляжу, как птичья стая
Слетает на верхи берез
И как ее пугает, лая,
Веселый и продрогший пес.
О России
Ты прости меня, Россия, на чужбине
Больше я не в силах жить твоей святыней.
Слишком рано отнят от твоей груди,
Я не помню, что осталось позади.
Если я когда-нибудь увижу снова
И носильщиков, и надпись «Вержболово»,
Мутный, ласковый весенний день.
Талый снег и горечь деревень.
На дворе церковном бурые дорожки
И березки хилой тонкие сережки, —
Я пойму, как пред тобой я нищ и мал.
Как я много в эти годы растерял.
И тогда, быть может, соберу я снова
Все, что сохранилось детского, родного,
И отдам тебе остатки прежних сил.
Что случайно я сберег и утаил.
О Москве
Есть город с пыльными заставами,
С большими золотыми главами,
С особняками деревянными.
С мастеровыми вечно пьяными,
И столько близкого и милого
В словах: Арбат, Дорогомилово.
О маме
Если ночью не уснешь, бывало,
Босыми ногами.
Через темную большую залу,
Прибегаешь к маме.
Над кроватью мамина аптечка —
Капли и пилюли,
Догорающая свечка
И белье на стуле.
Посидишь — и станет почему-то
Легче и печальней.
Помню запах мыла и уюта
В полутемной спальне…
НЕИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ
Две радости
Солнце… Зелень… Птичий гам.
Выставленья зимних рам.
Обыск, арест, экзекуция…
То есть целых два зараз
Удовольствия для нас:
И весна и… конституция.
Вопрос
Выйдешь ли, родная пресса.
Из-под тягостного пресса?
Иль, под веяньем реакции.
Ярко-черные реакции
Совершатся в черепах,
И получишь в формах права
Ты указ злорадный справа —
В духе мудрых черепах…
Прессе
Птица вольная прогресса,
Буревестник новых дней.
Ты несла, родная пресса,
Веру в счастье и людей.
Рассекали воздух горниц
Два свободные крыла.
Направлялся лёт упорный.
Прям и верен, как стрела.
Но оббили злые вьюги
Перья с левого крыла,
И в запутанные круги
Стройность взлета перешла.
Нет уверенной отваги
В левом раненом крыле, —
Конвульсивные зигзаги
Нагибаются к земле…
И не взвиться птице ныне
В дали вольные высот, —
Жалкий жребий — рыться в тине,
В смрадных зарослях болот.
Конкуренты
Как-то в ночь под Покрова
Близ Литейного проспекта
Перешептывались два
Подозрительных субъекта.
«Что, коллега, как у вас?
Платят много ли в охранке?» —
«Да, кой-что я уж припас:
Тысяч с пять лежит уж в банке…
Ну, а ты за тот же труд
Сшил ли шубу, хоть в рассрочку?» —
«Вот простак. Да мне дают
По полтиннику за строчку».
Песня об его превосходительстве
Почти по Беранже
Его превосходительство
Не любит сочинительства…
Лишь пишет каждый раз
Коротенький приказ.
И наше местожительство
Его превосходительство.
Придя в большой экстаз,
Меняет каждый раз.
И только покровительства
Его превосходительство
Оказывает тем,
Кто тих, и глух, и нем…
Опорой стал правительства
Его превосходительство,
И в будущем году —
Он ждет на грудь звезду!..
Элегия
Взбираюсь на мыс ли.
Пью ль воду, кумыс ли —
Заветные мысли
Лелею в мозгу…
Сижу ль на полене —
Скучаю по Лене,
Письма же — по лени —
Писать не могу!..
Отчего
Отчего ты бедна,
И темна, и больна,
Оттого, что пьяна?
Иль пьяна оттого.
Что бедна и темна.
Отчего?
Поэты
«Всё закаты да закаты. — проворчал редактор едко. —
И хотя бы кто случайно притащил один восход.
Да-с, живое дарованье можно встретить очень редко.
Нет! Скажите мне: восходы разве раз бывают в год?»
Я молчу. Восходы часты. Каждый день поутру солнце
Вылезает из берлоги, пожирая правый бок,
И наверно, взглядом скосым, через пыльное оконце
Упирался в лежанку, золотит обоев клок.
Под навесом по навозу бродит вместе с черной курой.
Ловит ухом, сколь цыплята, жизнерадостно пищат.
Как стучит по загородке хвост коровы злобно-хмурой.
Но не знает, что под утро все поэты сладко спят.
«Мне понятней ужас смерти, — отвечаю я тягуче. —
Час рожденья тайны светлой не моей душе объять…»
А редактор, покопавшись на столе в бумажной куче,
В чьей-то рукописи робкой переправил «е» на «ять».
История спокойного короля
Хуже песни
Сидела некая матрона
У трона
И помогала лезть на трон
Тьме подозрительных персон.
А вдалеке хозяин трона
Им улыбался благосклонно.
Народ пищал, и трон трещал,
А кто-то радостно вещал:
«Всё для войны. И для войны
Снимайте, граждане, штаны».
А вдалеке хозяин трона
Лишь улыбался благосклонно.
Как в сказке: от козла лишь рожки,
У трона подломились ножки.
И, робко издавая стон.
Упала на пол тьма персон.
И сам упал хозяин трона.
Но — улыбался благосклонно.
Осиротел убогий трон
И к победителям свезен;
И приказал из них один:
«Что? Старый трон? Сейчас в камин!»
А вдалеке хозяин трона
Лишь улыбался благосклонно.
И трон сожжен. Давно забыт.
Теперь другая власть царит.
Порядок прежний — в тьме могил.
Его народ уже забыл.
А что же он — хозяин трона?
Он? Улыбнулся благосклонно.