Мое копытоПародии
Константин БАЛЬМОНТ
Хочу на дачу… Хочу к чухонцам…
Хочу столицу скорей забыть.
Купаться в море весь день под солнцем.
Варить варенье и сливки пить…
Столичной жизни забуду вздорность,
Гозет, кузенов, жены родню.
Забью забором дверь в коридорность.
Счастливо-гордым себя возмню.
А вечер — еду винтить к соседу…
А ночью — в садик, и там кучу.
Итак, я еду на дачу в среду…
Ни слова, теща! Я так хочу.
Михаил КУЗМИН
Жалко, что вы не любите «Давыдки»[3].
В интересной драповой вы ходите накидке.
Впрочем, иногда и в «Вене»
Подают удивительно микроскопические пельмени.
Говор, шум, пахнет пивом, немножко грязно…
Как в «Свадьбе Фигаро», — пленительно-буржуазно.
Приходите завтра, — обязательно с Эйленбургом.
В этой шапке вы смотрите драматургом.
Вы замечательно талантливый и хороший…
Позвольте расцеловаться с вашей калошей…
Леонид АНДРЕЕВ
Безумие и ужас… Над всей моей жизнью тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятьем, я с младых ногтей своих нес тяжелое адское бремя злобных печалей, ужасных болезней и страшного горя, и никогда не заживали на пористом сердце моем кровоточащие травматические раны. Казалось, воздух губительный и тлетворный окружал меня, как невидимое прозрачное облачко. И никого не было около меня. И никакого Бога не было. И дьявола не было. И людей тоже не было. Рожи одни были. Множество рож. Все рожи, рожи, рожи. Очень смешные рожи. И страшные и зловещие рожи… И вот сейчас придут они, и съедят меня, и раскусают меня на части…
Словно сотня миллионов адских экспроприаторов шушукаются у зловещего окна, и, будто злобный осенний ветер, шелестит их мрачная роковая злоба. Треск! Что это? Это ты, Серый? Я не боюсь тебя. Серый! Изменников и предателей сажают в «Кресты»! Я не боюсь тебя, Серый! Как страшно ворочает кто-то мою серую стену. Это они!.. Будто смерч, поднявшийся со дна громадного чудовищного моря, и словно самум, летящий по раскаленной пустыне, будто стадо диких черносотенных бизонов мчится по пампасам Южной Америки, так и они взломают мою стену. И убьют меня, будто щенка, отчаявшегося найти правду жизни. Но я не боюсь вас, экспроприаторы! Чу! Слышен шепот! Слышен топот! Слышен ропот!.. Идут! Словно десятки миллионов гигантских барабанов отбивают густую тревожную дробь. Рата-плян, плян, плян. Трам! Трам! Трам! Идут предместья моего кабинета. Идут защищать хозяина. Разве можно удержать падающую лавину? Это Степанида бьет в заслонку. Кто осмелится сказать землетрясенью: стой, досюда земля твоя, а дальше не трогай! Это Марфа громыхает ухватом. Идут предместья. Трам, трам, трам… Гремит оружие. Это Максим точит топор! К оружию, граждане. Собирайтесь в батальоны. Максим! Будь корпусным. Рота, пли! Идем! Спасена свобода! Марфа! К шестой дивизии! Степанида! На левый фланг шестой полуроты! Играй же, музыка, труби победу, мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…
Будто зловещий, суровый и тяжелый рок висит над всей моей жизнью. И никогда не заживают мои кровоточащие раны и несчастья, мы убили поросенка, что чесался у моего серого зловещего окна…
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Formula inltlalis. После Бородинского сражения, в палатке для раненых, доктор с окровавленными руками держит одной из них сигару между мизинцем и большим пальцем, чтобы не запачкать ее.
Antecedens. Гениальный штрих, достойный кисти Винчи, Беклина, Левитана, Айвазовского…
Connexio. В нем заключено: и непрерывность ужасной работы, и отсутствие телесной брезгливости, и равнодушие к ранам и крови, и усталость, и желание забыться. Сложность всех этих внутренних состояний сосредоточена в одной маленькой телесной надобности — в положении двух пальцев, описание которых занимает полстрочки.
Точно так же необходимо указать на такие штрихи, достойные кисти (см. каталог галерей: Третьяковской. Мюнхенской, Римской, Парижской и т. д.), — маленькая, хорошенькая, с чуть черневшими усиками, чуть-чуть короткая по зубам, верхняя губка молодой княгини Волконской; тяжесть обрюзгшего тела Кутузова, его ленивая старческая тучность, белые пухлые руки Сперанского…
Таких примеров я приведу около двухсот. Поставлю их в таком порядке и наконец представлю.
Consequens. Из сего следует, что Толстой есть величайший тайновидец человеческой плоти. Лев Толстой есть величайший изобретатель этого не телесного и не духовного, а именно телесно-духовного, душевного человека, той стороны плоти, которая обращена к духу, и той стороны духа, которая обращена к плоти…
Достоевский в противоположность Л. Толстому…
Formula finalis. Припоминаю интересный анекдот из жизни и творчества Винчи. А в общем, Толстой и Достоевский знаменитые писатели.
Остались лазейки
«Дождались мы светлого мая.
Цветы и деревья цветут…»
И, длань на печать поднимая.
Законы с угрозой ползут.
«Спокойно ложись на полати
И лапу блаженно соси…» —
Вот новый закон о печати.
Смиряющий резвость Руси.
Заснуть ли?.. Возьмутся ль за лапу?
Умрет ли навеки печать?
Опять не придется сатрапу
Вторые законы писать?
Заплачет бедняга издатель.
Редактор поплачет за ним,
За ним коновод-подстрекатель,
Передовик-аноним.
Заплачут политики кучей,
Забыв вызывающий тон;
Повоет без рифм и созвучий
Строчащий в стихах фельетон.
Корректор заплачет, читатель;
Читателев сват и свояк;
Читателев дальний приятель
И ближний читателев враг.
Там все предусмотрено строго,
Кружится кругом голова.
Но все ж, попущением Бога,
Останется пресса жива
И будет сильна и здорова, —
Ее не покроет кора.
Читателя кот и корова
Забыты в законе!.. Ура!!
В законе о них ни полслова,
О, как еще много свобод!
Читателя кот и корова
Доставят немало хлопот.
Ну и времечко!
Гдe-то возле Брынска-града
Жил когда-то Воробей,
Распевавший средь ветвей
Слаще меда-лимонада.
То был век богатырей.
Мы теперь таких не сыщем.
Звал себя и Воробей
Сверхмогучим Воробьищем…
В наше время крупных краж
И свирепых спекуляций
Сдан в архив без апелляций
Исторический кураж.
Нет гордыни, хоть убей!
Всяк в толпу пугливо жмется,
И разбойник Воробей
Воробейчиком зовется…
Обыватель
Ах, Господи Боже,
Чего же, чего же?
Не знаю, — досада.
Чего бы мне надо?
Восторга?.. Порыва?..
Подумаешь, — диво!
Нирваны?.. Не надо.
Досада, досада!..
На выставку?.. Скучно.
В театр?.. Несподручно.
На лекцию?.. Скука.
Взять книжечку?.. Мука.
Чего же мне надо?
Стакан шоколада?
Ни кофе, ни чаю, —
Убей, — не желаю.
Отрады молитвы?
Иль отзвуков битвы?
Шантанного танго
Иль яри мустанга?
Тоскливо… Тоскливо.
Стаканчик бы пива.
О, где ты, отрада?..
Пивишка мне надо!
Я душу больную
Отвел бы в пивную.
За стол усадил бы,
И пил бы я, пил бы…
О, муки надрыва!
О, где же ты, пиво?!
Александр ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Nihil[4]
Я часто прохожу к себе во флигель
И вижу каждый раз под будкой у ворот
Собаку старую с латинской кличкой Nihil.
Студенты звали так, и дворник так зовет.
Умело брошена студенческая кличка.
Вы знаете ли взгляд, когда еще он жив.
Но в нем уже «ничто»? И если б не привычка
Дремать здесь у ворот, на лапы положив
Свою спокойную всезнающую морду.
Собака старая издохла бы давно:
Так всеми благами пресыщенному лорду
Бывает — жить ли, умереть ли — все равно.
Я никогда не видел столько безразличья
Ко всем и ко всему. Такой покой нельзя
Напрасно нарушать, но — чудится — покличь я.
Она не шевельнет зрачком, по мне скользя.
Вдаль простирая взор и старческие скулы,
Поросшие седой лохматой бородой.
Она молчит. Слышны ль ей городские гулы,
И лай собак, и хохот дворни молодой?
Над ней рой жалящих, звенящих насекомых.
Взмахнув на них хвостом… да стоит ли того?
Она похожа на кого-то из знакомых.
Но только вспомнить не могу я, на кого.
У нас всегда 1-е апреля
Ну, хоть первого апреля — в день, когда разрешено, —
Врите вдосталь, врите щедро, лейте враки, как вино!
Выходите на пороги отомкнувшихся дверей
И ревите вольным ревом разыгравшихся зверей.
Похваляйтесь тем, что ваши домочадцы, как в раю.
Не насытятся, смакуя долю сладкую свою.
Выходите, папы, мамы, выволакивайте всех
Ребятишек, чтобы миру показать их «бодрый смех».
Жены сверху, жены снизу, из квартир и этажей
Выбегайте, щеголяя буйной радостью мужей.
Ковыляйте и мужчины, затаив на сердце шрам
И с размазанной улыбкой по измученным губам.
Выползайте, журналисты, из редакций: полным ртом
Уверяйте, что в «принципах» — весь ваш «стол» и весь
ваш «дом».
Эй, художники, поэты и носители идей,
Заполняйте дыры улиц и прорехи площадей.
Шумом, гулом, визгом, звяком ваших лгущих голосов
Заглушайте правду жизни: к черту правду! На засов!
Ах, хотя бы врали смачно, врали смело, как борцы,
Если правды ваши дрянны, как гнилые огурцы.
Пусть хоть этот лживый праздник будет весел, будет пьян.
Пусть хотя б в одном обмане надоест и вам обман.
Выходите ж, выбегайте, выползайте, господа. —
Будем врать, чтоб уж навраться нам сегодня на года…
И авось настанет чудо! Солнце к завтрему взойдет
И увидит: кто-то где-то дышит, смотрит… и не врет!