Домовой
В пыльном дыме скрип:
Тянется обоз.
Ломовой охрип:
Горла не довез.
Шкаф, диван, комод
Под орех и дуб.
Каплет тяжкий пот
С почернелых губ.
Как бы не сломать
Ножки у стола!..
Что ж ты, водка-мать,
Сердца не прожгла?
Река жизни
Летят метели, снега белеют, поют века,
Земля родная то ночи поздней, то дню близка.
Проходят люди, дела свершают, а Смерть глядит.
Лицо умерших то стыд и горе, то мир хранит.
Родятся дети, звенит их голос, светлеет даль.
Глаза ребенка то счастьем блещут, то льют печаль.
Смеется юный, свободный, смелый; мне все дано!
Колючей веткой стучится Старость в его окно.
Бредет старуха, прося заботы ей дать приют.
Судьба и Память тупой иголкой ей сердце рвут.
И все, что было, и все, что будет, — одна река,
И Лете темной душою быстрой она близка.
Конь
Я вижу сильного коня.
Он над обрывом спину гнет
И зло копытом камень бьет.
Так негодующе звеня.
Над ним просторный горный склон
И ноги силой налиты.
Так отчего ж не мчишься ты
Наверх, под синий небосклон?
Движенья верные тесня.
Стянув два крепкие узла.
Веревка ноги обвила:
Я вижу пленного коня.
Коню извозчика, издохшемуна Вознесенском на днях вечером
Блудниц и пьяных шалопаев
И прочих русских седоков
Ты, враг моторов и трамваев,
Возил не хуже рысаков;
И где возил, там смерть приспела;
При всех ты ноги протянул.
Чтоб всякий загнанный несмело
Об участи своей вздохнул.
Нищий
О, как мне холодно, грязно, невесело
В этой весенней, разнузданной слякоти!
Небо под звездами тучи развесило —
Клочья белесой растрепанной мякоти.
Мутно-зелеными вьется волокнами
Свет фонарей, темнотой искалеченных.
Где-то вверху, за блестящими окнами,
Светятся гнезда людей обеспеченных.
Нет, не обманете, комнаты-кладбища!
Много у нищего солнечной дерзости!
Смерти пристанища, пошлости пастбища.
Хуже вы, чистые, уличной мерзости!
Валентин ГОРЯНСКИЙ
Предусмотрительный
Жена крестиком вышивает козленка…
Сегодня лампа не коптит, а горит ясно…
Где-то комар поет убедительно-тонко,
И поет совершенно напрасно…
Ход вещей ему не изменить безусловно…
Мы поужинали и напились чаю.
От колбасы и сыру не осталось ничего ровно.
Нечего пожевать, и я скучаю…
На стене портрет тетки-старухи.
Подле портрета клопиные гнезда,
А на небе, словно его загадили мухи.
Роятся зеленые звезды…
И гудит тишина в ушах моих звонко,
Я томлюсь в одуряющем сплине…
Жена! бросай вышивать своего козленка
Да не забудь иглы на перине…
Свободомыслящий
Я еще не встречал такой замечательной книги!..
Автор доказывает речью смелой и бурной.
Что цепи Гименея суть безобразные вериги.
Которых не должен признавать человек культурный.
Что прежде всего свобода, а брак — темница чувства.
Что разнообразия в любви природа требует властно,
Я читал и думал: ах, искусство, искусство!..
Как справедливо ты и как беспристрастно…
Вот и я всегда горничную Пелагею
Сменяю женой, жену — Катей Петровой…
Этим я предвосхищаю авторскую идею
И являюсь, так сказать, пророком жизни новой.
Той жизни, когда вся пошлость
современного мещанства
Отойдет в область наивного преданья.
Когда получит полное право гражданства
То, что теперь приносит одни страданья…
Но чу!.. Сюда идет жена моя Нина…
Бедовая!.. С ней нужно быть построже.
Спрячу скорей книгу за пианино,
А то еще прочтет, упаси меня Боже.
О политике
Я, знаете ли, ужасный пессимист;
В светлые горизонты мне не верится…
Вот вчера, например, один журналист
В передовице своей на что-то надеется.
«Так или иначе, — говорит, — а приплывем
К лукоморью, к разливу широкому,
Где заря горит алым огнем,
Где грани легли всему беспрокому.
Не потечет, — говорит, — река вспять.
Клянусь левой ногой Конфуция,
Через три года, или много через пять.
Будет у пас правильная конституция».
А вот я не верю ни в солнечный восход.
Ни в реформы всякие, ни в облегчения.
Знаю я, что есть пароход.
На котором можно ехать против течения!
Петров ли, Иванов ли на корме сидят, —
Одна будет команда строгая:
Нос вперед, ход назад!..
Эх, жизнь наша пассажирская, убогая…
Вы любите ли сказки?
Если вам кажется наивным — пусть!
Я хочу поделиться все же:
В моем сердце прекрасная тихая грусть,
Которая всех радостей дороже…
Вы любите ли сказки?.. Не верю, что нет!
Теперь вы большие, но были дети…
О, как жаль, если и до теперешних лет
С вами вместе не дожили сказки эти.
Вы любите ли сказки? Скажите: да!
Я хочу, чтобы их любили вы, как любили.
Мне сегодня грустно, как никогда, —
Конечно, у вас тоже такие минуты были.
Грусть блеснула на воспоминанья мои.
Как свет лампады на позолоту кивота…
Прекрасные, далекие, невозвратные дни!
Господа! Я хочу вам рассказать что-то…
Я сегодня в книжный ходил магазин
Голубоглазой Тапочке купить подарок.
Слякоть, извозчики, в воздухе автомобильный бензин
И, как из раковин, гул из подворотных арок.
«Детские сказки есть?» — «Есть».
И вот на прилавке книг пестрые связки.
Ах, как приятно было прочесть
Названье старой, незабываемой сказки.
У меня такая была точь-в-точь:
«Красная Шапочка», в такой же папке.
Ласковая мать отправляет маленькую дочь
С гостинцами к старой и хворой бабке.
Вот и картинки: зеленый луг —
Так и погулять на таком лугу бы.
Дуб столетний выпятил сук,
А из-за дуба волк скалит зубы.
На первом плане махровый мак,
У девочки цветы на русой головке,
А сказка известна — и что, и как,
И чем окончились волчьи уловки.
Ах, сказка все та же, да я не тот!
Навернулась улыбка жалко и скупо.
Год за годом, за годом год,
И вот Красная Шапочка смотрит глупо…
И вот цветов таких вовсе нет.
Совсем безвкусно подобраны краски,
Черной лавиной несокрушимых лет
Стерло обаянье волшебной сказки.
Я как будто бы потерял любовь.
Сердце пястью могучей смято.
Я не могу уже творить вновь
Из ничего красоту, как ребенком когда-то.
Грустно мне, грустно, как никогда.
Ведь у вас тоже такие минуты были?
Господи! Вы любите сказки?
Скажите: да! Я хочу, чтобы вы их любили
Кто победит?
О, легкомысленные женщины!
О, кружевные существа!
Над вами две рапиры скрещены:
И Дьявола, и Божества.
Кто победит — того в свой дом она
Возьмет владыкой и рабом.
Ах, Божества рапира сломана —
Повергнут рыцарь в голубом.
В глазах пчела соблазна плавала,
Курил греховностью цветок,
Когда луна узрела Дьявола
У Евиных точеных ног.
Над миром две рапиры скрещены,
О, кто решит его судьбу?
Чья воля — Дьявола иль женщины —
У мира будет на горбу?..
Россия
Россия — горькое вино!
Себе я клялся не однажды —
Забыть в моем стакане дно.
Не утолять смертельной жажды.
Не пить, отринуть, не любить.
Отречься, сердцем отвратиться.
Непомнящим, безродным быть, —
И все затем, чтоб вновь напиться,
Чтоб снова клятву перейти
И оказаться за порогом.
И закачаться на пути
По русским пагубным дорогам.
Опять родное обрести,
Признаться в имени и крови,
И пожелать цветам цвести.
И зеленеть пшеничной нови,
И птицам петь, и петухам
Звать золотое солнце в гости,
И отпущенье взять грехам
В старинной церкви на погосте
У батюшки. И снова в путь
По селам, долам и деревням,
Где, в песнях надрывая грудь.
Мужик буянит по харчевням:
Где, цепью каторжной звеня
И подгоняемый прикладом.
Он зло посмотрит на меня
И, походя, зарежет взглядом;
Где совий крик, и волчий вой,
В лесах таинственные звуки,
Где ночью росною травой
Ползут нечистые гадюки;
Где рабий бабий слышен плач
И где портной, в последнем страхе.
Для палача кроит кумач
И шьет нарядные рубахи.
Ах, не хочу! Ах, не могу!
Пускай замрут слова признанья.
Пускай на чуждом берегу
Колышатся цветы изгнанья…
Максиму Горькому
Зол ты был и лукав.
Господин на дорогах узких.
Горчайшая из всех трав
Горьких пустырей русских.
Испытанный лицемер,
Ты пришел полотером-франтом
И вот уже — кавалер
Ордена «Интеллигент с бантом».
Враль до искренних слез,
И даже недуг свой самый —
Хронический туберкулез —
Ловко обернул рекламой.
Продавая пафос и пыль.
Буревестника пел и тучу,
А сам копил и копил —
В сундучишко, под спуд, в онучу,
А жизнь отходит прочь…
На кого ж у тебя злоба
Кипит в соррентийскую ночь —
Ты, стоящий у гроба?
И чему ты завидуешь, тать.
Утерявший и честь и славу.
Не праву ли презирать,
Сладкому моему праву?