Редактор и писательСцены из военной жизни
Редактор. Здравствуйте. Что принесли?
Писатель. Рассказец есть небольшой, на два листа.
Редактор. Из нынешней?
Писатель. Что из нынешней?
Редактор. Из этой войны или из японской? Из японской не берем.
Писатель. Так-с. К сожалению… на этот раз ни то ни другое. Здесь (подает рукопись) некоторые черты из жизни Марины Мнишек.
Редактор (уныло). Пи… Мнишек. Кажется, я вас понимаю. Родословная кайзера?
Писатель. М-м-м… н-н-н…нет.
Редактор. Извините, я очень занят. Потрудитесь объяснить. в чем дело.
Писатель (задумчиво, с убеждением). Оригинальный, яркий характер этой женщины, общий колорит ее личной жизни…
Редактор (строго). При чем же тут война?
Писатель. Я и говорю, что ни при чем.
Редактор. Милый, читатель требует военных, злободневных рассказов.
Писатель. Разве? Я не слыхал. А где вы читали об этом?
Редактор. Извините, мне некогда… (Смотрит на писателя с ненавистью.) А где вы видали, чтобы теперь кто-либо читал иное, чем рассказы о войне?
Писатель. Видал. При мне барышня потребовала в библиотеке Шекспира. Там пришло со мной человек десять, и один спросил даже… Лесажа.
Редактор. Это гнусные индифферентисты.
Писатель. Нет, почему? Барышня эта — моя знакомая, дочь офицера.
Редактор. Но… Лесаж?
Писатель. Его взял полковой врач.
Редактор (барабаня пальцами). Я вижу, куда вы гнете. Вы хотите просить аванс.
Писатель. Если б вы разрешили, я…
Редактор. Обратитесь к Марине Мнишек. И запомните, что литература стала газетой. Иван, подай этому господину галоши!
Редактор и беллетрист Бяшко.
Редактор. А! Бяшечка! Родной! Что, принесли? Давайте, давайте скорей! Сейчас и в набор отправим.
Бяшко. А деньги есть?
Редактор. Все есть — уж вас-то уважим. Из нынешней?
Бяшко. Само собой. Останетесь довольны. Дело происходит в траншеях. Масса выстрелов.
Редактор. И пулеметы есть?
Бяшко. Все, все. Бронированные форты, пулеметы, цеппелины и даже фугасы.
Редактор (влюбленно). Господи! Даст же бог человеку! Роскошь пера! Пиршество красок! Быт, кровь и огонь!
Бяшко (не расслышав). А? Да; герой избит в кровь и брошен в огонь.
Редактор. Вот видите; а то у меня сейчас дурак был, Н. Н.
Бяшко (презрительно). Ну, этот…
Редактор. Он ненормальный, знаете? Нацарапал там… да говорит противно: колорит, Марина Мнишек… чепуха. Когда я служил в аптеке…
Бяшко. Извините, мне некогда. (Барабаня пальцами.) Я вижу, куда вы гнете. Вы хотите оттянуть гонорар.
Редактор. Да… нет… собственно… у нас вообще платежи по вторникам… хотя… я бы просил…
Бяшко. Нет-с, это вы уж с Н. Н. так поступайте, а мне деньги, деньги на стол.
Редактор. Ах! Ну. получите. Какой горячий, талантливый!
Бяппсо. Мало ли что. За фугасы деньги вперед. (Уходит.)
Редактор (один). Ну-с, вот и я написал фельетон, будто бы, якобы впечатления очевидца.
Перо редактора. Трррр!.. бум!., вззззз!.. бух! пыр-пыр-пыр-пыр… трах! ух! дзынь!.. бррр!
Дайте
Дайте хлеба человеку,
Человек без хлеба — волк,
Ну — и хлеб без человека
Небольшой, конечно, толк.
Дайте чаю, он полезен,
Бодрость будит, гонит сон.
Утомлению любезен
И тоске приятен он.
Сахар с чаем неразлучен.
Дайте сахару, вобще!
Без него желудок скучен.
Монпансье ему — вотще…
Дайте мяса — в нем таится
И кузнец и кирасир…
В нем невидимо струится
Сильной жизни эликсир.
Дайте яиц, масла, гречки.
Проса, полбы и пшена.
Чтобы нервность нашей речи
Вдруг была укрощена.
Чтобы жизнь, взлетая шире.
Обернулась — нам в удел —
Не картошкою в мундире —
А богатой жатвой дел!
Буржуазный дух
Я — буржуа. Лупи меня, и гни,
И режь! В торжественные дни.
Когда на улицах, от страха помертвелых.
Шла трескотня —
В манжетах шел я белых.
Вот главное. О мелочах потом,
Я наберу их том.
Воротничок был грязен, но манжеты
Недаром здесь цинично мной воспеты:
Белы, крахмальны, туги…
Я — нахал.
Нахально я манжетами махал.
Теперь о роскоши. Так вот: я моюсь мылом.
Есть зеркало, и бритва есть, «Жиллетт»,
И граммофон, и яблоки «ранет».
Картины также «Вий» и «Одалиска»,
Да акварель «Омар», при нем сосиска.
Всего… все трудно даже перечесть:
Жена играет Листа и Шопена,
А я — с Дюма люблю к камину сесть
Иль повторить у По про мысль Дюпена:
Дюма дает мне героизм и страсть.
А Эдгар По — над ужасами власть.
У нас есть дети, двое… Их мечта —
Бежать в Америку за скальпами гуронов.
Уверен я, что детские уста
Лепечут «Хуг!» не просто, нет. Бурбонов,
Сторонников аннексий я растил!
Молю Всевышнего, чтоб он меня простил.
Мы летом все на даче. Озерки —
Волшебное, диковинное место;
Хотя цена на дачу не с руки
И дача не просторнее насеста,
Но я цинично заявляю всем:
На даче! Ягоды! В блаженстве тихом ем!!!
Вот исповедь. Суди. Потом зарежь.
Я оправданий не ищу, не надо.
К «буржуазности» я шел сквозь «недоешь»,
Сквозь «недоспи», сквозь все терзанья ада
Расчетов мелочных. Подчас, стирая сам,
Я ужинал… рукою по усам.
Я получаю двести два рубля,
Жена уроками и перепиской грабит,
Как только носит нас еще земля?!
Как «Правда» нас вконец не испохабит?!
Картины… книги… медальон… дрова!
Ужасная испорченность… ва-ва!
Упорны мы! Пальто такое «лошь»
Со скрежетом купили, хоть рыдали;
За «Одалиску» мерзли без калош,
А за «Омара» полуголодали.
Вопще, оглох наш к увещаньям слух…
Елико силен буржуазный дух!
Реквием
Гранитных бурь палящее волненье,
И страхом зыблемый порог,
И пуль прямолинейных пенье —
Перенесли мы, кто как мог.
В стенных дырах прибавилось нам неба,
Расписанного тезисами дня;
Довольны мы; зубам не нужно хлеба,
Сердцам — огня.
Истощены мышленьем чрезвычайно,
Опутаны мережами программ,
Мы — проповедники в ближайшей чайной
И утешители нервозных дам.
До глупости, до полного бессилья.
До святости — покорные ему.
Бумажные к плечам цепляя крылья,
Анафему поем уму.
Растерянность и трусость стали мерой,
Двуличности позорным костылем
Мы подпираемся и с той же в сердце верой
Других к себе зовем.
Свидетели отчаянных попыток
Состряпать суп из круп и топора —
Мы льстиво топчемся, хотя кнута и пыток
Пришла пора.
И крепкий запах смольнинской поварни
Нам потому еще не надоел,
Что кушанья преснее и бездарней
Кто. любопытный, ел?
О, дикое, безжалостное время!
Слезам невольным даже нет русла,
Как поглядишь — на чье тупое темя
Вода холодная спасительно текла!
Лет через триста будет жизнь прекрасной,
Небесный свод алмазами сверкнет
И обеспечен будет безопасный
В парламент вход.
Николай ГУМИЛЕВ
* * *
Он поклялся в строгом храме
Перед статуей мадонны.
Что он будет верен даме,
Той, чьи взоры непреклонны.
И забыл о тайном браке.
Всюду ласки расточая.
Ночью был зарезан в драке
И пришел к преддверьям рая.
«Ты ль в моем не клялся храме, —
Прозвучала речь мадонны, —
Что ты будешь верен даме.
Той, чьи взоры непреклонны?
Отойди, не эти жатвы
Собирает Царь Небесный.
Кто нарушил слово клятвы,
Гибнет, Богу неизвестный».
Но, печальный и упрямый.
Он припал к ногам мадонны:
«Я нигде не встретил дамы
Той, чьи взоры непреклонны».
Маргарита
Валентин говорит о сестре в кабаке.
Выхваляет ее ум и лицо,
А у Маргариты на левой руке
Появилось дорогое кольцо.
А у Маргариты спрятан ларец
Под окном в зеленом плюще.
Ей приносит так много серег и колец
Злой насмешник в красном плаще.
Хоть высоко окно в Маргаритин приют,
У насмешника лестница есть;
Пусть звонко на улицах студенты поют.
Прославляя Маргаритину честь.
Слишком ярки рубины и томен апрель.
Чтоб забыть обо всем, не знать ничего…
Марта гладит любовно полный кошель.
Только… серой несет от него.
Валентин, Валентин, позабудь свой позор.
Ах, чего не бывает в летнюю ночь!
Уж на что Риголетто был горбат и хитер,
И над тем надсмеялась родная дочь.
Грозно Фауста в бой ты зовешь, но вотще!
Его нет… его выдумал девичий стыд:
Лишь насмешника в красном дырявом плаще
Ты найдешь… и ты будешь убит.
* * *
Когда я был влюблен (а я влюблен
Всегда — в идею, женщину иль запах).
Мне захотелось воплотить свой сон
Причудливей, чем Рим при грешных папах.
Я нанял комнату с одним окном,
Приют швеи, иссохшей над машинкой,
Где, верно, жил облезлый старый гном.
Питавшийся оброненной сардинкой.
Я стол к стене подвинул, на комод
Рядком поставил альманахи «Знанье»,
Открытки — так, чтоб даже готтентот
В священное пришел негодованье.
Она вошла, спокойно и светло,
Потом остановилась изумленно.
От ломовых в окне тряслось стекло.
Будильник тикал злобно-однотонно.
И я сказал: «Царица, вы одни
Сумели воплотить всю роскошь мира;
Как розовые птицы ваши дни,
Влюбленность ваша — музыка клавира.
Ах, бог любви, заоблачный поэт,
Вас наградил совсем особой меткой,
И нет таких, как вы»… Она в ответ
Задумчиво кивала мне эгреткой.
Я продолжал (и тупо за стеной
Звучал мотив надтреснутой шарманки):
«Мне хочется увидеть вас иной,
С лицом забытой богом гувернантки.
И чтоб вы мне шептали: «Я твоя»,
Или еще: «Приди в мои объятья».
О, сладкий холод грубого белья,
И слезы, и поношенное платье.
А уходя, возьмите денег: мать
У вас больна иль вам нужны наряды…
Как скучно все, мне хочется играть
И вами, и собою без пощады…»
Она, прищурясь, поднялась в ответ;
В глазах светились злоба и страданье:
«Да, это очень тонко, вы поэт,
Но я к вам на минуту, до свиданья».
Прелестницы, теперь я научен.
Попробуйте прийти, и вы найдете
Духи, цветы, старинный медальон,
Обри Бердслея в строгом переплете.
Я и вы
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам —
Я читаю стихи драконам.
Водопадам и облакам.
Я люблю — как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине.
Что на звезды смотрит и ждет.
И умру я не на постели.
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели.
Утонувшей в густом плюще.
Чтоб войти не во всем открытый,
Протестанский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: «Вставай!»